«У женщины две великие задачи: возбуждать и успокаивать».
Михаил Жванецкий.
«Предание нарекло Ольгу - Хитрою,
Церковь – Святою, История – Мудрою».
Н.М. Карамзин.
Это было очень давно. Настолько давно, что теперь уже невозможно отличить быль от выдумки, летописи от легенд. Но несомненно одно: было. В конце самого первого тысячелетия, когда начиналась наша история, новгородцы, кривичи, чудь и весь позвали на княжеский престол Рюрика. Как говорят, для того, чтобы вражды не было между ними, но я-то знаю [1], что для организации нового торгового пути – Великого Пушного, – второго, после уже вовсю работавшего Великого Волжского (Серебряного). Выполнив задачу своего призвания, то есть, организовав Пушной путь из Югры в Балтику через Ладогу, Рюрик перевыполняет ее – объединяет новый Пушной путь со старым Серебряным, перенося свой престол в Новгород. После чего, предположительно в 879 году, умирает, оставив малолетнего сына Игоря на попечение своего родственника, а может, воеводы, но в любом случае самого близкого своего соратника – Олега (впоследствии – Вещего). Вот тут об Игоре и пишет свою замечательную сентенцию Википедия, называя его «мужем Великой Княгини Ольги».
Сведения об этом периоде у нас сосредоточены в нескольких источниках; в первую очередь это Повесть Временных Лет (ПВЛ), написанная через полтора столетия после указанных событий. Различные списки ПВЛ, как и другие летописи (Новгородские, например), дают тут такие нестыковки внутри каждого источника и такие расхождения в датах между собой, что примирить их до сих пор не получилось. Ну, например, по ПВЛ Игорь женился на Ольге в 903-м году, когда той исполнилось 12 лет. А вот первенец их Святослав Игоревич по Ипатьевскому списку той же ПВЛ появляется на свет в 942 году. Простая арифметика позволяет усомниться, что девочка, вышедшая замуж в 12 лет, родила своего первого ребенка в пятидесятилетнем возрасте. Впрочем, я это только к тому, что давайте не будем смотреть на даты вовсе, по крайней мере, там, где они «гуляют», тем более что указанное противоречие столь очевидно, что все последующие летописи пытаются сгладить его, натянув то там, то сям. То уменьшив возраст замужества Ольги, то сдвинув другие даты, в результате чего начинают «ползти» и другие события, вызывая новые и новые нестыковки. Вообще говоря, во всех списках Начальной Летописи, как раз начиная с княжения Игоря, возникает «одинаково крупный перерыв на втором десятке Х-го века» [2], который длится до середины 40-х годов того же века (940). После «этого времени летописная сеть всех сводов вообще совпадает» [там же]; то есть, после этого не только все дальнейшие датировки выстраиваются в единый ряд, но и появляются иные, византийские и европейские, сведения о русских князьях, делая Князя Игоря первым княжеским персонажем, отмеченным в зарубежных источниках. Более того, имя Игоря попадает в византийский словарь имен 10-го века, т.н. «Суду», в качестве единственного, известного ему, русского имени. Собственно, здесь появляется и второй источник сведений об Ольге: сочинение Византийского Императора Константина Багрянородного «О церемониях», где и описывается прием в честь Ольги при императорском дворе. Что характерно, Багрянородный и тут не указывает дату приема; впрочем, здесь она легко вычисляется. Все остальные источники сведений об Ольге, а также о ее муже Игоре и сыне Святославе – более поздние, хотя часть сведений легендарного, «былинного» уровня можно почерпнуть и оттуда. Тем более учитывая некорректность или даже сомнительность дат источников ранних. Так что дальше текстом, без дат и привязок.
Получив по смерти Рюрика Новгород в управление, а малолетнего Игоря Рюриковича под опеку, Вещий Олег устремляет свой взор на третий путь, ставший также впоследствии Великим – «В греки», через Смоленск, Любеч и Киев, в Царьград. По малости Игоря Олег его «таскает» с собой, попутно обучая и воспитывая, но не забывая предъявлять, например, Аскольду и Диру, в качестве законного наследника. Центр Олеговой Руси перемещается в Киев; но и северная Русь не оставляется, поскольку наполняет казну пошлинами от торговли по двум первым великим путям. Легенда, приведенная в Степе́нной Книге (1560-й год), повествует о первой встрече молодого Игоря и юной Ольги: князь охотится в лесах под Псковом, и ему нужно переправиться на лодке через реку. Вот тут и появляется девушка-перевозчица, столь прекрасная собою, что Игорь не может устоять, начинает ее домогаться, но получает достойную отповедь: «Зачем смущаешь меня, княже, нескромными словами? Пусть я молода и незнатна, и одна здесь, но знай: лучше для меня броситься в реку, чем стерпеть поругание». Князь отступает, но образ девушки так глубоко пронзает его сердце, что спустя годы, приняв решение о женитьбе, Игорь заявляет Вещему Олегу о невозможности для него никакой иной избранницы, кроме поразившей его сердце перевозчицы. Преданный Игорю Олег находит Ольгу, которая и становится его женой.
Конечно, это только легенда; тем более, она противоречит датам, в том числе, и женитьбы Игоря. Впрочем, Новгородская Первая летопись младшего извода, самая ранняя, оставляет женитьбу Игоря недатированной, давая исследователям хронологический простор. Так и появляется на троне Княгиня Ольга. Собственно, ПВЛ сообщает, что род Ольги не был знатен; она происходит из Пскова, точнее, из деревни Выбуты, что в 12 километрах от Пскова вверх по течению реки Великой. Кстати, в Выбутах действительно имеется селище с культурным слоем того времени и многочисленные объекты, содержащие упоминания об Ольге – Ольгина Гора, например. Впрочем, это вряд ли может что-то доказывать.
На что еще обращают внимание исследователи – это имя Княгини. Ольга. Когда Княгиня окажется в Царьграде у Константина Багрянородного, тот назовет ее в своих сочинениях, ни много, ни мало, «Эльгой, архонтиссой Росии». Не Ольгой и ни Еленой (в крещении в том же Царьграде), но Эльгой, за которой исследователи увидят скандинавский след – имя Helga – распространенное и самое, что ни на есть, древнескандинавское. Впрочем, в Выбутах в то время запросто могли жить скандинавы-варяги.
Но со скандинавским происхождением Ольги активно борются и антизападники-славянофилы, и неукротимый Татищев. Ему одному известным способом Татищев раздобыл знаменитую своей сомнительностью Иоакимовскую летопись, содержащую не только сведения о происхождении Рюрика (от славянского, конечно же, князя Гостомысла), но и подробности биографии Ольги. По этому источнику Ольга, ни много ни мало, происходит из того же рода Гостомысла; знатную девушку из Изборска зовут Прекраса, и ее приводит в жёны Игорю Вещий Олег. А в знак своего особого почтения Прекрасе Олег нарекает ее Ольгой, - как себя [3]. Но и это не всё. Описание этих событий в Типографской летописи (конец XV века) и более позднем Пискарёвском летописце содержит догадку-легенду, что Ольга вообще была дочерью Вещего Олега, который, по той же Иоакимовской летописи, был Рюрику шурином – братом любимой, но не единственной жены Ефанды. Ну, в общем, есть, где разгуляться фантазиям.
Но у северного, - норманнского ли, славянского ли, - происхождения Ольги есть достаточно серьезные оппоненты в виде географии и топонимики. Вещий Олег, переместившись в Киев и сосредоточившись на южных походах в сторону Византии, достаточно далеко уводит Игоря от Пскова и Новгорода, что дает повод задуматься, в каких лесах охотился Игорь, когда встретил и полюбил Ольгу. Конечно, подвижность наших далеких предков не может не вызывать восхищение, но тут есть другая оговорка. Дело в том, что название города Псков очень сильно трансформировалось за прошедшее тысячелетие. На языке Олега, Игоря и Ольги этот город звучал как Плесков. В прибалтийских языках, кстати, это звучание лучше сохранилось, например, как Плескава в латышском. Оппоненты северного происхождения Ольги, в первую очередь, болгарские историки, встрепенулись: столицей Болгарского Царства в те времена была Плиска. В болгарской историографии мнение о том, что Ольга – болгарская княжна, и родом она из Плиски, а не из Плескова, преобладает с конца 19-го века [4]. Но и это не всё из топонимики: у созвучия Плесков – Плиска есть еще одно направление: легендарный древнерусский город Плеснеск. Этот город расположен у верховьев Западного Буга с одной стороны и Серета, притока Днестра, с другой. Это совершенно удивительный, с точки зрения моей любимой волоковой темы, город, расположенный прямо на волоке из Буга в Днестр, контролировавший одну из веток пути из варяг в греки, идущей мимо Киева и Новгорода по Висле, Западному Бугу, волоком у Плеснеска в Серет и по нему и Днестру в Черное море. Впрочем, это только догадка и тема для обсуждения, но тема, пришедшая в голову не только мне [5].
Так или иначе, Ольга выходит замуж за Игоря и, судя по всему, живут они в любви и согласии, когда в их браке в 942-м году рождается первенец, сын Святослав. Череда византийских войн приводит Игоря к славным победам над Царьградом, выливается в ряд русско-византийских договоров, например, 944 года, где, кстати, наряду с князем Игорем, упомянуты его жена Княгиня Ольга и сын Святослав. Но победы чередуются и поражениями: в 945 году войско Игоря оказывается разгромлено Византией. Дружина требует увеличения платы, и Игорь отправляется в поход за данью на ближайших соседей - древлян, где осаждает их главный город Искоростень (современный украинский Коростень). Древляне возмущены: мало того, что Игорь произвольно увеличил размер дани, так его дружина сопровождает поход еще и грабежами и насилием. Но и этого мало. Собрав новую дань, Игорь отпускает дружину домой, а сам решает еще походить по древлянским землям, пособирать трофеи, и снова приступает к Искоростеню. Вот тогда древлянский князь Мал и принимает решение на совете, так описанное в ПВЛ: «Если повадится волк к овцам, то вынесет все стадо, пока не убьют его; так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит». Древляне выходят навстречу и перебивают малочисленный отряд Игоря, убивая и его самого. Этот момент и становится точкой отсчета правления Ольги, ставшей регентшей при малолетнем наследнике Игоря – Святославе, которому в тот момент исполняется 3 года.
Дружина Игоря признает главенство Ольги, но внимательно смотрит за ее действиями. И они следуют сразу, заставляя дружину не просто принять Ольгу, не просто подчиниться ей, но подчиниться беспрекословно и с восторгом. Первое действие Ольги в статусе Великой Княгини - месть древлянам.
Одолевшие врага древляне хотят развития успеха: их князь Мал требует от Ольги стать его женой, подчинив Искорстеню Киев, а киян во главе с Ольгой – древлянам; подчинив во всех смыслах этого слова. Ольга делает вид, что соглашается, и сообщает Малу, что ждет его сватов. Дружине же тем временем велит копать огромную яму во дворе княжеской резиденции. В назначенный час ладья с двадцатью послами и сватами Мала подходит к княжеской пристани, но Ольга, разыгрывая кротость и почтение, не велит послам выходить из судна: благоволение перед победителями столь велико, что Ольга хочет, чтобы дружина отнесла их на руках, прямо в ладье, прямо к великокняжескому крыльцу. Дружинники поднимают на руки лодку со всем содержимым, вносят во двор резиденции… и бросают в яму. Яма столь глубока, что послы не могут оттуда выбраться, а Ольга, наклонившись над ямой, спрашивает их:
«- Хороша ли вам честь?
- Горше нам Игоревой смерти, - отвечают послы» (цитата по ПВЛ в переводе Лихачёва). Тогда Ольга отдает приказ засыпать яму, похоронив послов Мала заживо. Эта была первая месть за мужа. Потом последуют еще три.
Ольга отправляет к Малу просьбу прислать других послов, более знатных. Что удивительно, Мал соглашается и присылает к ней самых знатных своих людей. Ольга, в знак почтения, предлагает послам перед пиром и сватовством помыться в бане. Но вот незадача: баня сгорает вместе со сватами. Вторая месть. Осталось еще две.
С небольшой дружиной Ольга выдвигается в землю древлян, дабы справить тризну на месте гибели мужа, сообщив об этом заранее Малу. Мал высылает к месту тризны пятитысячное войско, которое принимает участие в поминальном языческом действии. Чем и как опоила Ольга древлян на тризне, останется загадкой для истории, но маленькая Ольгина дружина перебьет спящих древлян. Все пять тысяч человек. Так свершится третья месть.
Четвертая месть окончательно добьет древлян и подчинит их Киеву навсегда. Здесь, кстати, летописцы расходятся во мнении: по Новгородской Первой летописи в 946-м году Ольга, собрав уже абсолютно верную и восхищенную ей дружину, подступает к Искоростеню, и верные Ольгины войска разбивают древлян в честном бою. Повесть Временных лет же говорит, что когда Ольга подступает к Искоростеню, древляне запираются в городе, и взять осадой крепость у нее не получается: ПВЛ говорит, что осада длится год. И тогда она идет на очередную хитрость. Она сообщает защитникам, что уже достаточно отомстила за мужа, и что мстить больше не будет, а целью осады является только дань. «Спросили древляне: «Что же ты желаешь взять у нас? С удовольствием дадим тебе мёда и меха». Она ответила на это так: «Сейчас вы не имеете ни мёда, ни мехов. Мне же надо с вас немного: дайте мне от каждого двора по три голубя и по трое воробьёв. Ибо не хочу я тяжёлой дани накладывать на вас, как муж мой, а своего прошу у вас малого. Ибо утомились вы в осаде, поэтому дайте мне лишь сие малое» (ПВЛ, Лихачёв). Удивленные и обрадованные древляне, на свою голову, так и сделали. А дальше произошло то, что уже неоднократно происходило в истории, и было описано Саксоном Грамматиком про датские города и Сицилию. К лапам птиц были привязаны труты, которые были подожжены, а выпущенные на волю голуби и воробьи полетели в свои голубятни и под крыши своих домов. В Искоростене начался грандиозный пожар, а покидавшие его в панике жители были перебиты или пленены.
Трудно сказать, что из описанного правда, а что вымысел. Мне кажется, что четвертая месть придумана, уж больно сюжет с сожжением городов птицами не уникален. Но даже если и так, то первые три мести точно заслуживают доверия и абсолютно демонстрируют и хитрость, и коварство женщины, лишившейся любимого мужа; но это не месть разъяренной властительницы, это расчетливое и хладнокровное действие. Вот уж воистину месть – холодное блюдо… Так или иначе, авторитет Ольги среди ее подданных взлетает на неимоверную высоту, что позволит ей в дальнейшем поступать согласно логике и необходимости, пользуясь во всех своих начинаниях неизменной поддержкой народа.
Дальнейшие ее действия не будут столь кровожадными, скорее, - расчетливыми и долгоиграющими. С чего начались неурядицы, повлекшие гибель Игоря? С проблем финансирования наемной дружины, существенно зависящего от успешности ее походов. Первые реформы Ольги были направлены на нивелирование и искоренение такой зависимости, но вылились в гораздо большее – создание основ налоговой системы и принципов управления государством. Сначала она упорядочивает полюдье, то самое «кормление» княжеской дружины в периоды между походами. Строго определяет размер полюдья, устанавливает места, сроки и периодичность его сбора. Всё это закрепляется системой «уставов», «даней» и «оброков». Следующим этапом систематизируется сбор торговых пошлин. Оно и понятно: еще сам Рюрик организовал движение по Великому Пушному пути, стоимость движущихся по которому товаров баснословна: чуть позже, когда Новгород начнет строительство церквей, станет возможным оценить эту стоимость. Одна Новгородская ло́дья – сто Новгородских церквей. Но и Серебряный путь работает вовсю, наравне с Пушным. Ольга определяет торговую пошлину в казну от всех товарных сделок – десятину, – для чего во всех значимых пунктах торговли образует систему погостов. То есть, определяет места, где товар и так продается, и назначает туда сборщиков податей. Что тут важно: определяет не в смысле «назначает», а в смысле «выявляет», не придумывает, где купцам и гостям торговать, а узнает, где они торгуют, и назначает туда своих представителей.
Судя по летописям, в 947 году она предпринимает поездку по Новгородским и Псковским землям, - тем территориям, по которым и проходят самые богатые торговые пути. Вот там и ставятся первые погосты, там, а не в Киеве, начинается сбор баснословных средств в казну, которая начинает быстро наполняться, выводя Древнюю Русь в разряд богатейших держав своего времени. Кстати, в ПВЛ дается «привязка» к этим самым местам: первые погосты основываются по Мсте и Луге. И если первое понятно – именно Мстой ведет путь от Новгорода в Волжскую воду, через Вышний Волочек в Тверцу, то второе дает право усомниться в главенствующей роли Невы, как торгового пути из Новгорода к Балтике. Оно и видно, что если из Новгорода идти не Волховом, а Шелонью, то через Мшагу и Кибу можно близко подойти к Луге, до которой рукой подать через Новгородский Волочёк. Экономия не только 200 километров пути, но и обход Волховских порогов и крайне неспокойной Ладоги. Вот там первые погосты. А поскольку сомнений в рациональности действий Ольги к этому времени уже не остается, то становится очевидным, что погосты она и ставила в первую очередь там, где можно больше собрать десятинных отчислений. Впрочем, целый ряд исследователей, включая Татищева, выражает сомнение, была ли Ольга именно в Новгородских и Псковских землях, и вообще, та ли это Луга. Но у меня нет сомнений, что та, просто из географии Великих Серебряного и Пушного путей. А то, что во Пскове Ольгины сани стояли даже к моменту написания ПВЛ, как говорит о том летописец и с чем спорят его оппоненты, - ну, так, может и стояли. А может и не стояли, какая разница?
За погостами следует другое новшество. На базе погостов формируются первые территориальные администрации. Это потом они станут удельными княжествами, когда забывший о первоначальной демократии народ перестанет контролировать запреты, наложенные им же на князей. Тогда он позволит князьям делить общую землю на уделы и передавать в собственность своим отпрыскам, что и станет основой раздробленности Руси в будущем. Но при Ольге этого нет; разделив земли на территориальные единицы с центрами в погостах, она поставит в каждый из них своего наместника, - тиуна, - завершив, таким образом, создание налоговой и административно-территориальной системы Древней Руси. Вот в этот, и только в этот момент можно сказать, что Русь и образовалась, как государство. Образовалась Ольгой, а вовсе не стараниями ее предшественников, - Рюрика и Вещего Олега. Именно основанная на погостах система сбора пошлин и административная система управления и стала государством Древней Руси. Стало быть, именно Великая Княгиня Ольга и должна считаться его (государства) основателем.
Другое дело жизни Ольги сделает ее не менее, а может даже и более великой для истории, чем создание налоговой и управленческой государственной структуры. Во многих погостах появятся христианские храмы. В те времена нет еще деления на католиков и православных; раскол уже произошел, но еще не оформился, поэтому я и пишу «христианский», а не «православный». И тут вот что важно: Ольга не строит храмы и даже не «велит их строить», но не препятствует, поощряя лишь морально. И храмы начинают появляться силами верующих, путников и местных жителей, – тех, кому они действительно представляются необходимыми. Совершенно ясно, что ее приход к христианской вере происходит по велению души и очень постепенно. Очевидно, что она видит за христианизацией будущее, но при этом ее обращение в веру происходит именно так, как и должно быть по-христиански – осознанно и спокойно, без навязывания, и уж никак не «крестом и мечом». Это выльется в принятие крещения ей самой в Константинополе, но принятие «по-тихому», что даже в Византийских хрониках это пройдет малозамеченным; массовое Крещение Руси произойдет только при ее внуке. Даже сына своего, Святослава, она не убедит принять веру, но насиловать его не будет: сын скажет ей, что, прими он христианство, дружина его не поймет. Отношение к христианам в дружине снисходительно-насмешливое, но не агрессивное. Судя по всему, отказываясь от принятия крещения, Святослав не следует каким-либо убеждениям, он лишь опасается потери авторитета, связанной с излишним милосердием новой веры.
Ко времени принятия христианства Ольгой, полагаемого под 955-м годом, Святослав уже достаточно по тем временам взрослый, чтобы вернуть себе бразды правления. Но делать этого он не спешит, предпочитая жить походной и дружинной жизнью. Повзрослевший сын, как когда-то и юный муж Ольги, предпочитают не вмешиваться в повседневную рутину правления державой, оставив эту функцию матери. И она продолжает править страной всё то время, которое сын проводит с дружиной в походах и набегах. По большому счету, Ольга так и останется правителем Руси до самой своей кончины в 969-м году. В один из таких моментов, когда Святослав был в болгарском походе, Киев впервые в нашей истории осаждают печенеги. Это происходит в 968-м. Уже достаточно пожилая Ольга запрется в городе и снова возьмет на себя роль организатора обороны. Вернувшийся Святослав снимет с Киева осаду и прогонит печенегов, а между матерью и сыном состоится разговор, - тот самый знаменитый, когда Святослав скажет, что не любо ему жить в Киеве, и что хочет он жить и править в Переяславце на Дунае, где «середина земли моей». Ольга ответит: «Когда похоронишь меня, — отправляйся куда захочешь». Через три дня Ольга умрет, прожив, по разным подсчетам, от 70 до 80 лет. «Через три дня Ольга умерла, и плакали по ней плачем великим сын её, и внуки её, и все люди, и понесли, и похоронили её на выбранном месте, Ольга же завещала не совершать по ней тризны, так как имела при себе священника — тот и похоронил блаженную Ольгу» (ПВЛ, Лихачев).
О принятии Ольгой христианства также сложили легенду. Говорят, что во время визита к Константину Багрянородному в Царьград, Византийский Император возжелал, как когда-то Игорь, а потом Мал, Ольгу, предложил ей стать его женой и Византийской Императрицей. Ольга поступила в своем амплуа, ответив, что негоже христианскому правителю жениться на язычнице, и на этом основании предложила Константину (и Патриарху Фиафилакту) крестить ее. А когда обряд был завершен, Ольга, принявшая христианское имя Елена, заявила Константину, что теперь уж точно не сможет стать его женой, поскольку стала его крестной дочерью. Так что и Константин остался ни с чем. Впрочем, принятие христианства Ольгой обставлено таким количеством тайн и загадок, что факт ее крещения столь же таинственен, как и факт ее рождения. Похоронена она была по христианскому обряду в Киеве в 969 году, а уже в годы княжения ее первого внука, Ярополка, стала почитаться, как святая. Легенда говорит, что в крышке ее каменного гроба было маленькое оконце, которое приоткрывалось лишь истинно верующим. Они-то и могли наблюдать нетленные мощи Княгини и находить исцеление, тогда как простые смертные видели обычный каменный гроб. Ее третий внук и Креститель Руси Владимир Святославович перенес мощи святых, в том числе и Ольги, в построенную им церковь Старой Богородицы в 1007 году. Тогда-то, говорят, и обнаружилось, что мощи Ольги были нетленными. Канонизирована Ольга (Елена) в середине 13-го века, а в 1547-м году причислена к лику Святой Равноапостольной, - в числе пяти женщин в мировой христианской истории.
Пока ее сын Святослав скитался со своей дружиной по окрестностям Руси Великой, на плечах Ольги было не только государство; три ее внука тоже были с ней. Тут, кстати, рушится еще один стереотип: принято считать, что Петр I был первым русским правителем, увидевшим своего внука. Как бы ни так: правителем мужского пола – возможно, но правителем вообще - точно нет, поскольку Ольга не только видела, но и воспитывала трех своих внуков. Вернее, двух – старшего Ярополка и среднего Олега - точно. Кажется, первый, под влиянием бабушки, также был сторонником христианства, что, впрочем, не помешало ему убить брата своего Олега. Что же до третьего, - Владимира, то тут тоже есть разночтения, поскольку был он незаконнорожденным сыном Святослава и ключницы Малуши. Прознав про прелюбодейство сына, разгневанная Ольга прогнала Малушу черте-куда, в село под названием Будутин (Будятин), о локализации которого спорят до сих пор, где Крестителю и суждено было появиться на свет. Но, узнав о рождении внука, сменила, говорят, гнев на милость, и вернула внука себе. Впрочем, зная о первом периоде жизни Владимира, я не сильно верю, что произошло это в его раннем возрасте.
Такая вот она, первая правительница Руси. Жестокая и любимая подданными, мудрая и хитрая, деятельная и Святая. Женщина, трижды пославшая своих искусителей, где жёстко, а где элегантно, но сохранившая привязанность первому, ставшему ей мужем. Женщина, принявшая христианские нормы сердцем, а не умом. Свободная женщина, доказавшая своей жизнью, что, в отличие от свободного мужчины, вольного всегда делать то, что хочет он, свободная женщина никогда не делает того, чего не хочет она. Впрочем, последняя фраза – вольная цитата, авторство которой я забыл. И да, это женщина, построившая, в промежутках между перечисленными выше качествами, так сказать, между делом, административную и налоговую систему управления государством, такую, что ее последователям оставалось лишь со временем реформировать ее. Причем далеко не всегда удачно.
И вот еще ремарка. Во времена перед крещением на Руси было принято многоженство, вплоть до Владимира включительно. Но ни в одном источнике нет сведений о том, что у Игоря могли быть другие жены. Наоборот: все источники подчеркивают привязанность Игоря к Ольге на протяжении всей его жизни, начиная со случая в лодке. Судя по всему, Игорь всегда хранил ей верность. И это в условиях принятого многоженства, за два поколения до появления «скреп». Дело ведь не в скрепах, да? «Но нельзя соблазнить мужчину, у которого есть любимая женщина», сказал Омар Хайям через 100 с лишним после смерти Ольги. А ему ли, выходцу из персидского Хорасана, не знать? А то, что Ольга осталась верна своему мужу и после его смерти, мне кажется, очевидно и так.
1. Киреев В.А. Шум-гора. http://www.iskru.ru/yekspedicii/proekty-yekspedicii/vodno-volokovye-puti-rusi/shum-gora-chast-1-znak...
2. Филевич И. П. История древней Руси. Т. I. Территория и население. — Варшава, 1896. С. 364—365.
3. Татищев В. История российская. — Москва, 1773. — С. 388, прим. 123.
4. Иловайский Д. И. Вероятное происхождение св. княгини Ольги // Исторические сочинения, ч. 3. — М., 1914. — С. 441—448.
5. Мицько І. Пліснеськ — бáтьківшина княгині Ольги. // Конференція «Ольжині читання». Пліснеськ. 10 жовтня 2005 року. Львів, 2006, с. 61—81.
«Я принцесса не
потому, что у меня есть
принц, а потому, что
мой отец — король».
Автор неизвестен
Эта история началась через четыреста лет после предыдущей, когда в 1371 году в Литовском Троке (совр. Тракай) родилась единственная и любимая дочь будущего Великого Князя Литовского Витовта (Витольда Кейстутовича) Софья. А в Московии в этот год родится первенец Великого Князя Московского Дмитрия Ивановича, будущего Донского, Василий, будущий Василий I.
В Московии этот год был ознаменован разрывом отношений будущего Донского с ордынским темником Мамаем. Мамай выдал ярлык на Владимирское княжение Тверскому князю Михаилу, на что оскорбленный Донской ответил через посла: «К ярлыку не еду, князя Михаила на княжение в землю владимирскую не пущу, а тебе, послу, путь чист». Дальнейшие годы и десятилетия изобиловали разными событиями и в Литве, и в Польше, и в Тевтонии, и в Москве, и в Орде; их так много было, таких перекрестных, что сам черт ногу сломит, не то, что взявшийся их пересказать рассказчик-популяризатор. В Орде тем временем шла междоусобица, где нашего заклятого врага Мамая серьезно жучил Тохтамыш, которого, в свою очередь, громили последовательно Тамерлан и Едигей… Я это всё только к тому, что, если вы не фанат истории тех времен, даже не пытайтесь уследить. В начале развития нашего сюжета Донской побьет на Куликовом Поле Мамая, которого в тот же год окончательно добьет Тохтамыш. По иронии судьбы, финальная внутритатарская битва Мамая и Тохтамыша произойдет на Калке, поражение русских войск в битве на которой за 150 лет до того откроет татарам путь на Русь. Впрочем, историки не уверены, одна и та же ли это Калка, и одни и те же ли это татары. Хотя и этой второй битвы при Калке, можно считать, не было: бо́льшая часть войск Мамая перешла на сторону Тохтамыша, а сам Мамай бежал в Крым. А через два года после Куликова Поля и Калки Тохтамыш разорит и сожжет Москву, - в назидание русским, что татар, даже таких неправильных и самозваных, как Мамай, - бить не следует. И заставит ехать победителя мамаевых татар, Донского, снова к нему в Орду за ярлыком. Но ярлыка на княжение просто так не даст, а возьмет в заложники старшего сына Донского, Василия, чтобы Донской со своим ярлыком не учудил еще чего. Уследили? А и не надо, наша история пока еще даже не началась.
Это я вас не стал еще грузить перечислением того, какой удельный русский князь с каким другим удельным русским князем соединялись, чтобы пойти на третьего удельного русского князя, объединившегося, но не поладившего с четвертым, склонным соединиться со вторым, затаившим обиду на первого. Причем каждый из этих князей возьмет себе в помощь какого-нибудь татарского помощника-наемника со своей дружиной... Но и по другую сторону всё не просто: в Литве тоже идет междоусобица, прерываемая периодически то союзом одних с тевтонцами, а других с поляками, то наоборот. Но если не уследили – не страшно: всё закончится хорошо.
Тохтамыша в конце концов побьют свои, и он попросит политического убежища у Литвы, у Витовта. А Донской получит свой ярлык в обмен на сына, но тот с помощью Молдавского Господаря сможет бежать из татарского плена и через Молдавию попадет в Литву. К Витовту. Где и встретит свою любовь и будущую жену, ровесницу-красавицу Софью, любимую и единственную дочь Витовта. И будет это в 1387-м году, когда влюбленным будет по 15 полных лет. Прям по Шекспиру. А вот теперь, собственно, история. В этот момент Софья и Василий обручатся. Не без помощи и даже при прямом содействии Московского (а на самом деле, Киевского, Русского и Литовского – по Константинопольскому пониманию) Митрополита Киприана, уговорившего Витовта не только отдать свою дочь за русского княжича из далеко идущих объединительных планов, но и возглавить антипольский союз. Но это к слову. Тут, кстати, есть замечательное свидетельство самого Витовта о характере его дочери: «У меня была дочь, девушка, и над ней я не имел никакой власти: были женихи, которые много просили её руки, но я не мог выдать её, за кого хотел…»[1]. Нет сомнений, что Софья и за Василия бы не вышла, если бы не захотела этого сама.
Обручившись с Софьей, Василий возвращается в Москву к отцу. Но вскоре, в 1389 году, Дмитрий Донской умирает, оставляя не совсем внятное завещание о наследовании, с чем придется впоследствии впрямую столкнуться Софье, но уже в борьбе за права своего сына – Василия Васильевича, будущего Василия II Темного. Впрочем, в своем месте я приведу это завещание; мне не кажется оно таким уж невнятным. Но, как известно, когда хочется войны, можно повод раздуть из любых, самых понятных и безобидных слов. А пока, похоронив отца, принявший титул Князя Московского и Владимирского Василий объявляет о своей свадьбе и посылает сватов в Литву за Софьей.
В декабре 1390-го года многочисленное и знатное посольство Софьи прибывает к Москве; духовенство во главе с митрополитом Киприаном выходит навстречу за городские ворота и встречает будущую княгиню с большим почетом. А уже 9 января 1391 года происходит венчание, и Софья становится Великой Княгиней. « В ту же зиму женился князь великий Василий, взяв добрую дочь Витовта, Софию; добрый нрав имела от отца, была не блудный мед», - скажет о ней Тверская летопись [2]. В качестве благословления от своего отца Софья привозит в Москву икону «Благодатное Небо». Интересно, что происходит эта икона из Смоленска, входящего в описываемые времена в Великое Княжество Литовское. Сейчас кое-где можно встретить информацию, что эта икона находится в иконостасе Архангельского Собора Московского Кремля, по левую сторону от Царских Ворот, но нет: это ее список, сделанный в конце 80-х годов 17 века. Информации, где сама икона сейчас, увы, я не нашел.
Софья и Василий были, по свидетельствам очевидцев, образцом любящих супругов, прожив в браке счастливо до самой смерти Василия в 1425-м году, почти 35 лет. Собственно, только после этого она и стала полноценной хозяйкой престола, поскольку единственному, дожившему до смерти сыну Василия I-го, Василию II-му, исполнилось 10. А всего в их браке родилось 9 детей – пять мальчиков и 4 девочки, только из мальчиков дожить до смерти отца было суждено лишь младшему. Но ее влияние на политику престола, причем значительное и порой определяющее, началось с момента их брака. Как-никак, а всё же она принцесса, причем принцесса по рождению.
Мало того, что принцесса. Дочь очень необычного, весьма властного, но очень образованного и целеустремленного правителя, вошедшего в историю, как объединитель русских земель, но только не вокруг Москвы, а вокруг Литвы. Собственно, за свою объединительную деятельность Витовта прозвали Великим, как через 100 лет за такую же объединительную деятельность, но уже вокруг Москвы, Великим назовут Ивана III, ее внука. Дочь человека, крещенного трижды, в католичество, православие и снова католичество, но приверженного взглядам христианского единства и, судя по оценкам, придерживавшегося униатских принципов, скорее, впрочем, более прагматичных, нежели убежденческих. В 1381-м году Витовт вместе с отцом Кейстутом оказывается захваченным в плен воинами Ягайло. Отец в плену погибает, но Витовту удается бежать, переодевшись в платье служанки. Вот как после этого Витовт мог не одобрить выбор дочери, решившей обручиться с бежавшим из татарского плена избранником – княжичем Василием?
Но главное тут – не это. Главное, наверное, то, что она – единственная дочь горячо любящего ее отца; отца, любимого ей и даже обожаемого. Привязанность дочерей к их отцам, как и наоборот, - притча во языцех, повод для многочисленных афоризмов, но это столь же верно, как взаимная привязанность сыновей и матерей. Так что у нас это тот самый случай, когда «за каждой великой дочерью стоит поистине удивительный папа». Впрочем, это сыграет и отрицательную роль: когда не станет Витовта, Софья потеряет интерес к глобальным процессам, происходящим одновременно в обеих странах с одним названием – Русь – и сосредоточится на Московской Руси. Наверное, тогда и станет очевидным, что, уповая на Литовско-Московскую общность и добрососедство, она болела не за единство Литвы и Москвы, а за … за папу. Но по порядку.
Начало правления Василия Дмитриевича – безоговорочное признание татарами его права на великокняжеский, Владимирский и Московский, ярлык. В общем-то, это не вызывает какого-либо отторжения и у других наследников: в Духовной грамоте Дмитрия Донского было прямо написано: «Приказываю дети свои своей княгине. А вы, дети мои, живите заодин, а матери своее слушайте во всем.
А приказываю отчину свою Москву детем своим, князю Василью, князю Юрью, князю Андрею, князю Петру» [3]. В общем-то здесь очевидна воля отца: сначала Василию. Спор возникнет потом, после смерти Василия: либо так, как определит он (тогда Москву получит его сын), либо так, как написано у Донского – следующим будет Юрий. Получив великокняжеский ярлык, Василий делает два удивительных, неслыханных дела.
Во-первых, едет в Орду и … перекупает ярлыки соседних княжеств – Нижегородского в первую очередь, а потом Муромского, а также Городец, Мещеру, Тарусу. То есть, в дело идут не договорные способы решения споров и не военные, а прямая покупка. В купленные у татар земли ставятся наместники, а бывшие князья либо ссылаются, либо им дается удел в другом месте. На самом деле, за этим стоит опыт как раз Витовта: объединяя удельные княжества у себя, тот перекупал или выделял другие места для кормления изгнанных удельных князей, как правило, внутри жестко контролируемой им самим территории, а на занятых или, если хотите, «освобожденных», присоединенных к центру территориях ставил своих наместников. Как мне кажется, это прямой перенос опыта тестя на Московскую землю.
Второе неслыханное дело – мирный договор Москвы и Литвы, переросший впоследствии в полноценный союз, заключенный в 1392-м году. При этом надо понимать, что Литва вела себя весьма агрессивно по отношению к ряду русских княжеств (да, с оговоркой, что Литва в тот момент не менее русская, чем Москва), Пскову, например, а Смоленск – так вообще был камнем преткновения, спорной территорией. И тут, очевидно, дело не обходится без родственных договоренностей и предпочтений. Неслыханность этого союза заключается в том, что Москва передает Литве, в обмен на ее лояльность, Смоленск. Отказывается от Смоленска без каких-либо требований взамен, что называется, безусловно, как акт доброй воли. На самом деле, я не думаю, что так уж и безусловно: скорее, условия всё же были оговорены, но в очень узком кругу: Великого Князя – тестя, Великого Князя – зятя и связующей их нашей героини Софьи. После передачи Смоленска Литве последний получал абсолютную самостоятельность. Зависимость его от Литвы оставалась формальным признанием верховенства Великого Князя Литовского, да подтверждением его военной поддержки в случае необходимости. Но последнее подразумевается априори: будь Смоленск в составе Литвы, он обязан был бы выставить дружину за Литву. А будь в составе Москвы – за Москву. В случае, когда Литва и Москва в союзе, оба эти требования становятся равнозначными. Литва от такого поворота ничего не выигрывает, кроме формального статуса метрополии для Смоленска. Москва ничего не проигрывает, кроме потери права называться метрополией Смоленска. Вместе Москва и Литва обретают мир. А вот Смоленск выигрывает кратно: он получает такую свободу действий, какой не имел ни в составе Литвы до того, ни в составе Москвы. И он начисто лишен опасности военного нападения - ни с запада и юга (Литва), ни с севера и востока (Москва). Формальная зависимость в обмен на фактическую абсолютную независимость, да плюс разные бонусы, типа дотаций со стороны метрополии, становятся с этого момента столь привлекательным политическим решением, что впоследствии используются многократно и повсеместно; я думаю, дорогой читатель, вы без труда найдете примеры таких решений даже в 21-м веке. Но вот только я не уверен относительно 21 века, это столь эффектный ход, найденный в Средние Века Софьей в соавторстве с мужем и отцом, или всё же это средневековая отсталость правителей, позволяющих себе средневековые ходы применять в веке 21-м.
Относительно авторства этого решения тоже есть интересное наблюдение. До того ни Витовт не давал своим зависимым территориям и сателлитам такой широкой автономии, предпочитая, наоборот, изымать и ограничивать права вассальных князей, ни Василий. Последний в один из периодов своего княжения даже запретил удельным князьям жить в своих вотчинах, предоставив им соответствующие владения в Московском княжестве. Чем существенно усложнил управление этими вотчинами, в том числе исключив нелояльное влияние оппонентов на их население, одновременно получив и кнут в виде возможности отобрать пряник – подаренные им же московские наделы. А вот Софья в период уже своего регентства этот прием многократно использовала и даже реформировала законодательство, вернув прежнюю и предоставив дополнительную к когда-то отнятой мужем самостоятельности, автономию. Многие исследователи видят за этим регресс, откат от избранной мужем политики «собирания земель» и централизации, но это только поверхностный взгляд. Предоставление широкой автономии самостоятельным частям в объединительном процессе – ход очень мощный, но требующий учета всех центробежных факторов. Без этого учета получается, зачастую, как у Бориса Ельцина, с его знаменитым «берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить». Поскольку у «кусающего» появляется неодолимое желание откусить кусок, больший размера глотательного аппарата, на это у центральных властей появляется еще большее желание вытащить этот кусок из горла хирургическим путем. Решение всегда очень болезненное и зачастую кровавое, но гораздо более быстрое в своей примитивности, чем долгое и прецизионное выстраивание условий максимального суверенитета. Как бы то ни было, у Софьи это получилось со Смоленском и не очень со всеми остальными, тогда как у Ельцина не получилось. Наверное, оттого, что Софья Витовтовна была иного, чем Борис Николаевич, пола.
На самом деле, период, когда Софья была княгиней в смысле жены князя, – скорее просто период демонстрации ее влияния на Василия. Правление Василия I войдет в историю, как один из самых спокойных периодов жизни Руси эпохи Удельных Княжеств: тут будет минимум войн даже несмотря на грозного сюзерена – Орды, где идут свои процессы, и амбиций Литвы, Польши и Тевтонского Ордена. Но даже татары – знаменитый темник Едигей, победивший ненавистного Тохтамыша, - и те не позволили себе лишний раз беспокоить пределы Московии, подойдя к Москве лишь однажды за всё время правления Василия и Софьи – в 1408-м году. Но Москву Едигей тогда не возьмет. Василий же ушлет Софью и детей от греха подальше в Кострому, но и войско против Едигея не выставит. Он (или она?) решит конфликт путем переговоров в Орде. Правда, возобновит при этом выплату ордынской дани, которую не платил 12 лет до того. Но Москва-то останется не разрушенной, хотя и заплатит отступающему Едигею огромный – 3 000 рублей – «окуп». Впрочем, Едигей много других городов разорит в этом походе.
Витовт же, пользуясь союзническим расположением Москвы, будет ходить на Орду и на примкнувшую было к Орде Рязань через Москву; Рязань в ответ пройдет через безучастную Москву на литовский Смоленск. А что Василий? Пригласит к себе в Коломну Олега Рязанского, где, на пару с Софьей, они и отчитают соседа словесно. А потом и Витовт приедет в Коломну – повидаться, да поговорить … Но и тут Василий не выставит войска. Все 34 года их с Софьей совместного правления Московия останется мирной.
А что Витовт? Пика своей мощи Литва Витовта достигнет к 1399 году. К этому времени Орда прекратит свои усобицы, Тимур обратит свой взор на Восток, оставив в прежних владениях и в покое Едигея. Вот тут Витовт и решит раз и навсегда покончить с ненавистными восточными соседями. Он соберет огромную коалицию, в которой к Литве присоединятся и Польша, и Тевтонский Орден, и беглые, обиженные Едигеем, татары Тохтамыша, и русские дружины. Витовт решит дать генеральный бой Едигею у речки Ворсклы. И потерпит в этом бою такое сокрушительное поражение, что Орда останется стоять еще много лет, тогда как силы Витовта будут подорваны, сам он в этой битве будет ранен, чуть не утонет, и в знак своего чудесного спасения заложит целый ряд храмов и монастырей. Но у руля Великого Княжества Литовского, пусть и сильно потрёпанного, останется.
Но не всё и не всегда было гладко у тестя с зятем при любимой дочери и жене между ними, даже «война» была. Когда Витовт оправится от поражения на Ворскле, первое, куда он пойдет воевать, будет Псков. Витовт нападет на Псков, возьмет город Коложе, побьет и ограбит много народа. Псков обратится за помощью к Новгороду. Но Новгород тех времен – вполне устоявшаяся демократия, а в демократическом обществе любого типа, места и времени – ой как сложно принять решение о посылке войск в другую землю, пусть и для защиты близких соседей. Автократам и диктаторам это сделать гораздо проще и быстрее. И тогда, не дождавшись, пока новгородские демократы уговорят друг друга помочь соседу, Псков попросит защиты у Василия. Василий выставит войско и разорвет договор с тестем. За три года (1406-1408) Витовт и Василий три раза будут выступать навстречу друг другу с большим войском каждый, но все три раза будут уклоняться от прямой встречи на поле боя. Последний раз это произойдет в сентябре 1408-го года на реке Угре (вот ведь магия мест! Прямо как Калка, даже круче). После «стояния на Угре» - предтечи большого стояния там же с татарами его внука 72 года спустя – Витовт с Василием обнимутся и разойдутся, договорившись остаться каждый при своем и больше не воевать. Представляю, как Софья была этому рада!
Все 34 года совместной жизни с Василием Софья будет, несмотря на сказанное выше, скорее, княгиней при князе. Да, она обеспечит союз мужа с отцом, она многое сделает, чтобы правление мужа было максимально мирным, но делать это будет за спиной Василия, отдавая максимальную часть себя рожденным от любимого мужа детям. Но и отца она будет любить всей своей душой и постоянно навещать его, то в Смоленске (чаще), то в одном из замков на Немане, так что связь дочери с отцом и внуков с литовским дедом не прервется. Но судьбе будет угодно, чтобы четверо из ее первых детей, мальчиков, умерли при возвращении, то из той самой Костромы, куда она бежала от Едигея, то из Коломны, все от «моровой язвы», - чумы. После четырех рожденных и умерших мальчиков следующие четыре ребенка будут дочерями. Старшая из них выйдет замуж за Византийского Императора Иоанна VIII Палеолога. Запомните эту фамилию, она нам потребуется в следующем сюжете. Девятый ребенок у них родится, когда Софье исполнится 44 года.
Рожать в этом возрасте, как мне рассказывали, непросто и в наше время. Эту беременность Софья переживает крайне тяжело, к моменту родов она настолько больна, что все ждут ее смерти, только Василий отчаянно молится и просит это делать всех церковных людей. Но и тут она справится, вот как это опишет Карамзин: «Мать его не скоро разрешилась от бремени и терпела ужасные муки. Беспокойный отец просил одного Святого Инока Иоанновской Обители молиться о Княгине Софии. «Не тревожься! - ответствовал старец: - Бог дарует тебе сына и наследника всей России». Между тем духовник Великокняжеский, Священник Спасского Кремлевского монастыря, сидел в своей келье и вдруг услышал голос: «Иди и дай имя Великому Князю Василию». Священник отворил дверь и, не видя никого, удивился; спешил во дворец и сведал, что София действительно в самую ту минуту родила сына. Невидимого вестника, приходившего к Духовнику, сочли Ангелом; младенца назвали Василием, и народ с сего времени видел в нем своего будущего Государя, ожидая от него, как вероятно, чего-нибудь необыкновенного»[4].
27 февраля 1425 года умирает Великий Князь Василий I Дмитриевич, оставляя 54 летнюю Княгиню Софью с 10-летним сыном Василием на Московском престоле. Собственно, полноценной властительницей Софья становится с этого момента.
Властительницей для всех, кроме Юрия Дмитриевича Звенигородского, брата умершего мужа Софьи Василия Дмитриевича. Юрий Дмитриевич, вместе с уже достаточно взрослыми сыновьями Василием (будущим Косым) и Дмитрием Юрьевичем (Шемякой) вспомнят о завещании – Духовной Грамоте – Донского, и развяжут династическую войну с малолетним Василием и его матерью Софьей за престол. Но и тут Софья сможет «разрулить» ситуацию мирно, по крайней мере, на первом отрезке. Проблема Духовной Грамоты Донского, конечно же, простая зацепка, повод. Зацепившись за приведенную выше фразу, что отчина Москва завещается «князю Василью, князю Юрью, князю Андрею, князю Петру», Юрий трактует ее, как впрямую оговоренное право по смерти Василия стать на его место. Но Софья парирует: завещание написано в тот момент, когда Василий Дмитриевич даже женат-то не был, а его сына и наследника Василия Васильевича даже не было задумано. А когда Василий Васильевич появится, то он и будет наследником, о чем Василий-старший впрямую напишет уже в своей Духовной Грамоте. Которая и отменит завещание деда, как устаревшее.
Василий готовился к смерти, причем, похоже, задолго: история сохранила три варианта его Духовной грамоты. Последняя, третья ее редакция появится в 1423-м году, за два года до смерти князя. «Приказываю своего сына, князя Василья, своей княгине. А ты, сын мoй, князь Василей, чти матерь и слушай своее матери в мое место, своего отця. А благословляю своего сына, князя Василья, своею вотчиною <…> А даст Бог сыну моему великое княженье, ино и яз сына своегo благословляю, князя Василья» [5]. Всё предельно четко.
Софья, понимая, что Юрий не отступит просто так, начинает дипломатию. За Василием и Юрием в Духовной Донского следуют младшие Андрей (получивший от Донского Можайск) и Пётр (князь Дмитровский и Углицкий). Собственно, Софья договаривается с Андреем и Петром о поддержке, образуя коалицию детей Донского «3 против 1». Как говорят источники, сделать это было не сложно, поскольку выгоды от сохранения статус-кво для них несомненно больше, нежели возможные выгоды от перемен непредсказуемого брата и его отпрысков. Кроме того, сторону Софьи занимает и митрополит Фотий – удивительная личность, Святой в лике Святителя. Авторитет его очень велик, и он целиком на стороне Софьи, поскольку и с Витовтом тоже хорошо знаком. Наконец, и Орда признает первенство Василия II. Вроде, всё в порядке, но Софья делает еще один ход. На основании вошедшей в Завещание Василия фразы «А приказываю сына своего, князя Василья, и свою княгиню, и свои дети своему брату и тестю, великому князю Витовту, как ми рекл, на бозе и на нем, как ся имет печаловати, и своей братье молодшей, князю Ондрею Дмитриевичю, и князю Петру Дмитриевичю» [там же], Софья, провозгласив себя регентшей при малолетнем сыне, создает опекунский совет, призванный следить за соблюдением законных прав Василия II и утверждать ее, как регентши, решения именем князя. В опекунский совет, кроме нее самой, включаются все, перечисленные в Духовной, лица: Великий Князь Витовт, а также дядья Василия и братья претендента Андрей и Пётр. Но самый эффектный шаг Софья делает после этого.
Перед самой своей смертью Василий I, при участии и Софьи, и Митрополита Фотия, возобновляет интенсивные контакты с Витовтом. В заключенном в 1421-м году между Литвой и Москвой договоре Витовт именуется, ни много, ни мало, «господином и отцом». Собственно, это и закрепляется в завещании выше. Назначив Витовта в опекунский совет, то есть, фактически, сделав его регентом внука, Софья официально просит его защиты, для чего передает Княжество Московское под покровительство Витовта. В 1427-м году Витовт напишет Магистру Тевтонского ордена Паулю фон Русдорфу, что у него в гостях находится дочь, Великая Княгиня Московская, «которая с сыном и великим княжеством своим, с землями и людьми подалась в его опеку и оберегание». Эффект перехода Московии под протекторат и опеку Литвы остудит пыл Звенигородских искателей трона, но возымеет неожиданное действие. Понимая, что условия этого протектора, как и когда-то в Смоленске, подразумевают лишь физическую защиту Софьи и ее малолетнего подопечного и нисколько не ущемляют ее свободу действий в остальном, под протекторат Витовта попросятся и другие русские княжества, в том числе и соперники Москвы. В том же 1427-м году добровольный договор о признании над собой протектората Литвы заключает с последней Тверское княжество. Видя такое развитие событий, Юрий Дмитриевич Звенигородский признает право на Московский престол Василия II при регентстве Софьи и заключает с ним договор-докончание, по которому обязуется не претендовать впредь на место на Московском троне. Еще через два с небольшим года власть Витовта признают княжества Рязанское и Пронское. Вот тут бы и жить дальше, в мире и согласии, в огромной русской конфедерации… Не тут-то было.
27 октября 1430-го года Великий Князь Литовский Витовт умирает в возрасте 80-ти лет. Как пишут об этом энциклопедии – «внезапно». Наверное, в том смысле внезапно, что не ждали этой смерти… Кстати, место захоронения Великого Князя неизвестно, что родило со временем легенду о том, что Витовт не умер, но ушел на время, и обязательно вернется, когда его вмешательство потребуется Литве. Но его уход сразу ударил по дочери. Конструкция, построенная на силе, уме и величии одного человека, посыпалась сразу во многих местах. В Литве на великокняжеский престол пришел младший брат польского короля Ягайла Свидригайло, что положило начало ожесточенной гражданской войне между сторонниками православия и католицизма. В такой ситуации протекторат Литвы ничем уже не мог помочь ни Москве, ни Твери, ни Рязани. А в Москве проснулись Звенигородские претенденты на трон.
Кстати, сторону Юрия Дмитриевича Звенигородского неожиданно (при описании событий, конечно; не лично) принимает Герберштейн, австрийский посол в Московии времен Ивана III и чуть позже. Герберштейн пишет о том, что никакого завещания Василия I в том виде, в котором я его приводил, не было; это «фейк». А на самом деле, якобы, Василий подозревал Софью в измене, в результате которой и родился Василий II, и сам хотел по смерти видеть на престоле Юрия. Но это как раз замечательный пример переписывания истории, дабы опорочить не только конкретных персонажей, но и их предков.
Начавшаяся в 1430-31 годах война за престол будет такой ожесточенной, что два главных претендента на трон – Василий II и Василий Косой - потеряют три глаза на двоих, а страна обретет нестабильность, разорения и усобицы гораздо пуще того, что были во времена раннего Донского. К этому времени Василий II достигнет своего совершеннолетия, и роль Софьи постепенно станет уменьшаться, хотя до самой ее смерти совсем на нет не сойдет. Но и в этот момент, в 1431, Софья попытается урегулировать конфликт бескровно, и у нее это почти получится, хотя Софья потеряет в этот год своего последнего верного союзника – Митрополита Фотия. В 1431-м году Юрий Дмитриевич разорвет договор с Василием и Софьей, откажется от своих обещаний и вновь заявит свои права на престол. Решение, предложенное Софьей, выглядит так: Юрий и Василий вместе отправляются в Орду и пытаются доказать хану Улу-Мухамеду каждый своё право. А как решит ордынский хан, так тому и быть. Но Софья не была бы великой, если бы не предприняла мер и здесь. Она посылает к хану вперед верного своего боярина и сподвижника Ивана Дмитриевича Всеволожа (иногда его называют Всеволожским). Личность, выдающаяся сама по себе, но, наверное, не тут. Всеволожу удается объяснить хану необходимость утверждения именно Василия, хотя приходится и на уступки пойти – пообещать проигравшему Юрию освободившийся было Дмитров. В 1432-м году Василий возвращается из Орды с великокняжеским ярлыком, и в 1433 Юрий в очередной раз дает письменное обещание не претендовать на Московский престол. Это оказывается последней бескровной победой Софьи.
В этот момент Софья совершит два поступка, свидетельствующих, по мнению исследователей, о ее весьма жестком характере; поступка, граничащих со вспышками гнева и серьезно осложнивших положение и ее, и сына. Не знаю, насколько их можно считать достаточными для определения ее характера; мне кажется, что это могли быть и срывы женщины, достаточно сильно потрясенной внезапным обрушением ее собственного, ей же построенного, мира, потерей любимого отца и постоянной угрозой сыну. В конце концов, она женщина. Уезжая в ханскую ставку, Всеволож сказал Василию, что не станет требовать никакой платы за миссию. Но, в случае успеха, хотел бы видеть свою младшую дочь женой князя Василия. Сам Василий был не против и охотно обещал женитьбу Всеволожу, но уже по возвращении последнего из Орды резко против выступила Софья. Она фактически заставила сына составить более выгодную и полезную с ее точки зрения для государства партию – жениться на Боровской княжне Марии Ярославне. Обиженный Всеволож разорвал все отношения с Софьей и Василием и примкнул к их противникам – Юрию Дмитриевичу и его сыну (еще не) Косому, женатому, кстати, на внучке Всеволожа. в 1432-м году Всеволож бежит от опалы сначала в Тверь, а потом в Галич, резиденцию и базу Юрия Звенигородского.
Второй гневный поступок также связан со свадьбой сына, Косым и Всеволожем. Свадьба состоялась в феврале 1433 года и была обставлена с огромной пышностью. Прибыли на свадьбу и заклятые «партнеры» по борьбе за престол, сыновья Юрия Звенигородского Дмитрий (Шемяка) и Василий, будущий Косой. На Косом и был шикарный пояс, расшитый золотом - «злат, на чепех с каменьями» [6]. В этом поясе и опознал кто-то из приглашенных украденный у самого Дмитрия Донского на его свадьбе 67 лет назад, в 1366 году в Коломне, тысяцким Василием Протасьевичем (Вельяминовым), пояс. Летописи расходятся в упоминании опознавшего: то ли это был Захарий Кошкин, то ли Пётр Добрынин… Но украденный по версии обвинения пояс был подарен тысяцким своей внучке, бывшей замужем за тем самым Всеволожем. А последний подарил его своей внучке, на которой и был женат Василий Косой, неаккуратно этот пояс употребивший. Софья в гневе собственноручно сорвала пояс с Василия Косого, после чего в гневе удалился уже последний. Спящий конфликт перешел в этот момент в 20-летнию открытую стадию, чтобы лишить трех глаз двух его участников, а страну ввергнуть в 20-летний хаос с осадами и штурмами городов, бегствами, заточениями и казнями главных действующих лиц. Сказать честно, при всей аккуратности и выверенности ее действий в предыдущие и последующие периоды, две гневные вспышки, перечеркнувшие многолетние ее же труды по устройству мира и покоя – нонсенс. Но и так тоже бывает, особенно с несущими столь тяжкую ношу женщинами.
Хлопнувший дверью Косой с братом Шемякой уходят к отцу в Галич, ограбив по пути лояльный Василию Ярославль, и тот собирает войско. Войско Юрия Звенигородского и его сыновей разбивает на Клязьме вышедшего навстречу Василия, тот с матерью бежит в Коломну, а претенденты занимают Москву и престол. Но вот интересно: война - войной, а народ-то любит свою княгиню. Жители Москвы уходят из первопрестольной к своей княгине и молодому князю в Коломну, оставляя пустую столицу новоявленному великому князю. Юрьевичи (Косой с Шемякой) уходят из Москвы в Кострому, а сам Юрий, оставшись один в пустой Москве, сдает ее обратно Василию, в очередной раз поклявшись не претендовать на престол и не помогать в этом сыновьям. 1434-й год…
А дальше начинается чехарда, бои между Юрьевичами и Василием оканчиваются с переменным успехом, и в конце весны Юрий вновь занимает Москву. Но 5 июня он внезапно умирает, а пока еще не косой Косой объявляет себя Великим князем. Но тут снова в дело вступает народ, да и братья Косого от него отворачиваются: «Если Богу не угодно было, чтобы княжил наш отец, то тебя-то мы и сами не хотим». Братья Косого переходят на сторону Василия и матери-княгини, а Косой, прихватив казну, бежит – в Новгород на этот раз, собирать новое войско. После недолгого мира теперь уже Василий II решает взять инициативу в свои руки и выступает навстречу Косому. Бой у Скорятина в Ростовской земле заранее выглядит для претендента проигрышным, и Косой пускается на хитрость – просит Василия о перемирии, но сам готовится напасть врасплох. Не проходит. Василий разбивает его, пленит и отправляет в Москву. Но вот беда: разбитый Косой не успевает сообщить о своем поражении запоздавшему отряду вятчан; те нападают на лояльный Василию Ярославль, пленят его князя и берут с города «окуп». Разъяренный Василий видит за этим очередное предательство и велит примерно наказать Косого, - выколоть ему глаз. С этого момента тот и становится Косым. Дальнейшая его судьба по летописям не прослеживается. Еще двух глаз лишается и захваченный Василием бывший благодетель – опальный договорщик Всеволож. Но это еще не те глаза, которые мы считаем, а Всеволож, похоже, экзекуцию не переживет.
В борьбе за престол со смертью Юрия и лишением глаза Косого наступает некоторое затишье, примерно лет на 10. Вообще говоря, о княжении в период этого затишья сведения противоречивы. Есть мнение, что Василий, дабы не обострять отношения с оставшимся последним конкурентом из Звенигородской ветви Дмитрием Юрьевичем Шемякой предлагает ему править с ним совместно. Трудно сказать, насколько это правда: в период затишья нет войн, в период затишья летописи молчат, а когда молчат летописи, это означает, что наступил период благополучия. Однако, если это правда, то такое решение очень даже в стиле Софьи. Запросто.
Но тут выходят на сцену татары, и этот период заканчивается в 1445 году. Сыновья Улу-Магомета Махмуд и Якуб вступают в пределы Московии. Вышедший навстречу с войском Василий II встречает их у Суздаля и 7 июля 1445 года терпит сокрушительное поражение у суздальских стен. Сам Василий оказывается в плену. 1 октября его из плена выкупают; достоверных сведений о сумме выкупа в источниках нет, но все наблюдатели единодушны в том, что она колоссальна. Впрочем, Новгород сообщает невероятную цифру в 200 000, а Псков приводит цифру в 25 000 – хоть и меньшую, но тоже огромную – на порядок большую той, что заплатил когда-то его отец Едигею. Но и этого мало, - ряд городов отдаются в кормление татарам, а в Мещере образуется новое ханство – Касимовское, - на землях, отданных Московией татарам навсегда. Кто и как организовал такой выкуп Великого Князя, неизвестно. Одно понятно: это мог быть кто-то, обладающий соответствующей властью и поддержкой, чтобы указанные суммы суметь собрать. И человек, готовый за освобождение князя платить любую цену. Князя или сына? Впрочем, другое мнение говорит, что Шемяка стал Великим князем просто как единственный возможный наследник, на время пленения Василия, он и платил. Но это плохо стыкуется с последующими за освобождением из плена событиями. Третье мнение говорит о том, что Улу-Магомет отпустил Василия под честное слово заплатить выкуп и исполнить такой кабальный мирный договор. Возможно и так; выбирайте, как вам нравится больше. Но, так или иначе, мать бывшего пленника Софья, его жена Мария Ярославна и будущий Великий наследник Иван встречают пленника в Переславле и 26 октября 1445 года входят вместе в Москву.
Дмитрий Юрьевич Шемяка сочтет произошедшее вопиющей несправедливостью. Узнав, что в феврале 1446 года Василий с детьми отправился на богомолье в Троицкий монастырь, в ночь с 12 на 13 февраля Шемяка и его союзники – князья Можайский и Тверской, - входят в Москву. В Москве под стражу берут княгинь – Софью и Марию, а Иван Андреевич Можайский тут же отправляется в Троицу, где арестовывает Василия. На следующую ночь арестованного князя привозят в Москву и зачитывают «приговор», звучащий, по Карамзину, примерно так: «Для чего любишь татар и даёшь им русские города на кормление? Для чего серебром и золотом христианским осыпаешь неверных? Для чего изнуряешь народ податями? Для чего ослепил брата нашего, Василия Косого?» [7] Приговор безжалостен: Василия Второго ослепляют – выжигают глаза раскаленным оловом, а затем ссылают в Углич. С этого момента за ним и закрепляется его прозвище – Тёмный. В смысле, слепой. Закованную в железо Софью Витовтону ссылают в Чухлому, в крепость, построенную там когда-то Шемякой. Сказать честно, многократно бывая в Чухломе, следов крепости я не видел, но много лет прошло. Была она, говорят, там, где теперь городской парк, на берегу озера у впадения в него ручейка. А Софье Витовтовне в тот год исполнилось 76 лет.
Получив во второй раз великое княжение и Москву, Шемяка не понимает, что ему теперь с этим делать. Оказывается, пока сын Софьи воевал да глаза колол, Софья искусно строила систему взаимоотношений с боярами, наместниками, удельными князьями. Возможно, выстроив причудливую сетку нитей управления, она за них и не дергала, позволяя им работать по заведенному. Но когда она сама оказалась в не столь отдаленных, по сравнению с Колымой, краях, а Тёмный сын пусть и ближе, но тоже не у дел, ниточки стали рваться, и механизм встал. Шемяка вдруг обнаружил, что без Софьи-то – никак. Или хотя бы без ее лишенного глаз сына, невестки или маленького наследника. В общем, он попадает в классическую ситуацию, когда, заполучив некогда работавший, пусть и со скрипом, механизм, он своим появлением останавливает и разрушает его. То, что работало плохо, теперь не работает никак. Классика жанра. И первыми недовольство проявляют ордынцы: а как же они теперь получат свою законную дань? Орда посылает войско и превентивно – на будущее – грабит Устюг. Шемяка мечется, пытается перекраивать по-новому границы старых княжеств, переставлять там людей и наместников… Но нет. Недовольство только растет, теперь уже в «реформированных» собственных вотчинах. В кругу многочисленных недовольных зреет заговор с целью освобождения Василия, но он получается разрозненным: отдельные дружины отдельных заговорщиков идут то на Москву, то на Углич, то в Литву за помощью, а Шемяка также спорадически пытается, где успешно, где нет, остановить их. Но хаос расползается. И тогда Шемяка созывает церковный собор и просит совета. Созывает его в Угличе. Здесь и состоится примирение Шемяки и Темного. Разные летописи по-разному описывают это действие, но смысл принятого решения удивителен: Церковь просит Василия покаяться, а Шемяку отпустить его с женой и детьми, дав удел. Прекрасный способ решения – лицо сохранить одному, а жизнь и семью – другому. Договор о помиловании Шемякой Темного скрепляют Крестным целованием, а потом закатывают пир. «Прощенного» Тёмного выпускают из «поимания», он получает в удел Вологду и уезжает туда с женой и детьми 15 сентября 1446 года.
И тут же в Вологду отовсюду начинают стекаться верные Василию и княгине люди. Василий начинает готовиться к наступлению на Москву, для чего собирает войска, ведет переписку с верными князьями, а сам направляется в Тверь. Водой, через Вологду – Шексну – Волгу. По пути он останавливается в Кирилловом монастыре, где игумен Трифон освобождает его от Крестного целования. Сам по себе этот факт вызывает стойкое удивление как у современников, так и у исследователей; но в нашей истории, по Щедрину, если всему удивляться, то можно вообще остолбенеть, да так столбом и остаться.
Но что-то я увлекся Шемякой с Тёмным. Я ж о Софье. Опустим все перипетии дальнейшего военного противостояния двух претендентов на Москву, если кому будет интересно – литературы тут масса. В ночь на Рождество, 25 декабря 1446 года, передовой отряд Василия Тёмного в 100 человек совершает глубокий рейд и подходит со стороны Волока Ламского к Никитским воротам Москвы. Они оказываются открытыми по случаю празднеств, а войск Шемяки в Москве нет – он готовится дать бой Тёмному гораздо дальше от Москвы. Отряд входит в Москву и в честь Рождества Христова приводит жителей к присяге Василию.
Но и Софья в Чухломе. Так и не разобравшись с Москвой, Шемяка возвращается в Чухлому (вот, что меня особо тут увлекает, - возвращается реками, через Волок Ламский Шошей в Волгу, оттуда – вверх по Костроме… пройдем и мы там, Бог даст) и забирает престарелую Княгиню с собой дальше на север, в Каргополь. Тёмный ходит по следу Шемяки, периодически разбивая его отряды и заключая докончания – договоры о признании его Великим князем – со всеми поддержавшими его князьями и с теми, кто перешёл под его руку в процессе восстановления им власти. И в начале 1447 года занимает Ярославль, откуда направляет Шемяке требование отпустить из Каргополя его мать, Софью Витовтовну. 17 февраля 1447-го года Василий Тёмный возвращается в Москву и вновь, теперь уже окончательно, возвращает себе Великокняжеский престол, а Шемяке направляет следующее послание относительно Софьи: «Какая тебе честь и хвала держать в плену мою мать, а свою тетку, или ты хочешь этим отомстить мне? Ведь я теперь сижу на своём великокняжеском столе». Шемяка созывает бояр, и как принято теперь писать в летописях, произносит сакраментальное в ответ: «Братья, что мне томить тётку и госпожу свою, великую княгиню? Сам я бегаю, люди надобны самому, они уже и так истомлены, а тут еще надобно её стеречь, лучше отпустим её» [8]. Для Княгини выделяются знатные сопровождающие, а Василий Тёмный выйдет ей навстречу и, как когда-то она его, встретит у Святой Троицы, откуда они пойдут вместе. Кстати, все, отправленные сопровождать и охранять Княгиню люди пожелали впоследствии с ней и остаться.
История противостояния закончится не на этом. Будут еще вылазки и стычки, вплоть до июля 1453 года, пока Тёмный не поставит точку в этой династической войне, приказав отравить Шемяку. Тот съест курицу, которую исполнители приговора «смертным зелием доспеша», и умрет после 12 дней мучений, 17 июля. Но Софья об этом не узнает: она умрет за месяц до этого, 12 июня, своей смертью, в 82 года в Вознесенском монастыре Кремля, что стоял у Спасской башни до самого прихода большевиков, приняв перед смертью постриг под именем Ефросиньи. Так что реакция ее на убийство сыном заклятого «партнера по трону» нам не известна.
Я, конечно, не стану тут давать оценок тем людям, заботой и любовью к которым была наполнена ее жизнь, - ни любимому отцу, Великому Витовту, ни Василию I Дмитриевичу, любимому мужу, ни Василию II Тёмному, любимому позднему сыну. Во-первых, не они – главные герои сюжета. А во-вторых, давать оценку историческим персонажам, да и людям вообще – дурное дело. Оценивать можно только поступки, дурные ли, великие ли, из которых и складывается жизнь реальных персонажей. Так что и Софье я не дам оценок. Но вот что мне со всей очевидностью бросилось в глаза. Долгая жизнь Софьи на Московском престоле, совершенно очевидно, состоит из двух частей. В первой ее части она сопровождает двух очень неординарных мужчин, отца и мужа. Она может направлять их, подстраивать их действия под свои задумки и желания, неизменно всякий раз добиваясь успеха. Даже в таком удивительном деле, как мирное объединение двух конкурирующих за право быть русскими центрами держав, Литвы и Москвы. Всё очень просто: за этими двумя мужчинами она – как за каменной стеной. Они ее не предадут, защитят в случае чего, не дадут в обиду. Любовь этих двух сильных мужчин, ее мужчин, делает ее многократно сильнее, делает ее неуязвимой и совершенно свободной в ее поступках, которые, в этом раскладе, не могут не быть благими и успешными. Иное дело – второй период, когда ее стены, ее опоры рушатся. Вслед за смертью мужа и отца стеной становится она сама, стеной для уязвимого малолетнего сына. И это ей самой приходится бороться за благополучие того, ради кого она всё это затеяла, причем не всегда успешно, и оттого это больнее. А сын – он на то и сын, чтобы быть в глазах матери, да и объективно, уязвимым, даже если он женился и нарожал кучу внуков. Согласитесь, в этих двух частях, двух противоречиях – неизменная сущность сильной, отважной, доброй, деятельной и очень добропорядочной, но всё же женщины, оказавшейся на троне.
Софья застанет при жизни рождение 7-ими своих внуков и одной внучки, в младенчестве из которых умрут только двое, старший Юрий Большой и пятый Симеон. Так что и тут Петр не первый. А с первым выжившим, Иваном, ее соединит дружба. На момент ее смерти Ивану, будущему Ивану III, ставшему впоследствии Великим и «Собирателем земель» как и ее отец, исполнится 13 лет. Софья застанет даже венчание своего 12-летнего внука со своей первой женой, Марией. Но героиней нашего следующего сюжет будет его вторая жена, по иронии судьбы тоже Софья, только Палеолог.
А с самой первой княгиней – Ольгой – Софью объединит последний в ее жизни акт государственного действия. Как когда-то сын Ольги Святослав оставит мать ради дальнего похода, и на Киев нападут печенеги, что 75-80 – летней Ольге придется организовать и возглавить оборону, так и Василий Тёмный оставит мать ради похода за Волгу. В этот момент, в 1451-м году, Москву в очередной раз осадят татары. 80-летняя Софья «тряхнет стариной», возьмет руководство обороной на себя и, руководя городскими отрядами, отстоит город и заставит татар ни с чем убраться восвояси. И только потом сообщит об этом инциденте сыну депешей. Так-то.
