Самоцветы русской короны. Сюжет 7

Сюжет 7. «Наяснейшая Марина Юрьевна всеа Руси». Марина Мнишек.

— Всегда у нас на Руси так: казаки
начинают, а стрельцы заканчивают. 

Бородин Л. И. «Царица смуты».

               Писать о Марине Мнишек чрезвычайно трудно, уж больно много о ней информации, в которой вычурно переплетены были и небылицы, свидетельства и домыслы, выдумки и легенды. О Марине Юрьевне написана масса литературы, гораздо больше, чем о героинях наших предыдущих сюжетов, вместе взятых; ее биографией занимались и польские, и российские историки, такие знаменитые, как, например, Костомаров [1]. Яркость этой фигуры привлекала внимание писателей и поэтов; не обошел стороной Марину А.С. Пушкин в своей исторической драме «Борис Годунов», сделавший Мнишек практически главной героиней. В знаменитой переписке с Петром Андреевичем Вяземским, где он пишет своё бессмертное «трагедия моя кончена; я перечёл её вслух, один, и бил в ладоши и кричал, ай да Пушкин, ай да сукин сын!», Пушкин прошёлся и по своей героине Мнишек: «Моя Марина славная баба» и «она волнует меня как страсть»[2]. Но не только Пушкин был очарован Мариной; писал о ней и Фридрих Шиллер (неоконченная драма «Деметриус»), и Владимир Хлебников (поэма «Марина Мнишек»), а незабвенная Марина Цветаева посвятила тёзке целый ряд стихов, считая, похоже, одинаковость их имен зна́ком свыше. Наверное, потому и мой текст оказался очень большим, таким, что пришлось разбить его на «сцены».

               О Марине Мнишек есть огромное количество свидетельств очевидцев, знавших и видевших ее лично, бывших при дворе, в свите или в непосредственной ее близости, что не делает эти свидетельства безусловно достоверными: элементы легенд и очевидных небылиц повторяются и тут; что же касается личностных оценок и характеристик этого персонажа, то их диапазон столь же широк, как широка и неоднозначна сама натура нашей героини. Более того, сохранился и доступен для чтения «Дневник Марины Мнишек» [3], о котором, правда, исследователи больше, чем в отношении личности Марины, согласны во мнении, что написан он совсем не Мариной, но кем-то (споры продолжаются) из ее свиты.

               Количество легенд, окутавших имя Марины Мнишек, зашкаливает и выходит не только за рамки правдивости, но и здравого смысла: в целом ряде городов есть «дома» и «дворцы», которые с удовольствием показывают туристам местные экскурсоводы, где, якобы, жила или останавливалась Марина. Есть такой дом в Калуге, - Палаты Коробовых – которые по сю пору именуют в народе «домом Марины Мнишек». Но нет, терем купцов Коробовых построен спустя полвека после смерти нашей героини. «Дворец Мнишек» во Пскове – Палаты на Романовой горке - интересен тем, что Марина никогда не бывала во Пскове. Но самое, наверное, известное здание в российской «топонимике Мнишек» - Круглая башня Коломенского кремля, прозванная «Маринкиной». В 1614-м году, поймав на Яике бежавших туда из Астрахани Марину, казачьего атамана Ивана Заруцкого и ее (их?) четырехлетнего сына «Ивашку Ворёнка», пленников доставили в Москву, где Заруцкого посадили на кол, Ворёнка повесили у Серпуховских ворот, а Марину заточили в темницу. Там она и умерла «с тоски, по своей воле». У казни четырехлетнего Ивана-Ворёнка есть своя трагическая полубыль-полулегенда: говорят, петля не затянулась на шее малыша, и потенциальный претендент на место уже избранного первого Романова погиб лишь спустя несколько часов висения на эшафоте от холода. Коломенская легенда говорит, что Марину, после казней ее последних близких, заточили в той самой Круглой башне, где она от тоски и умерла, однако ни одного свидетельства того, что это так, нет. Поэтому, принимая такую легенду, очевидно, надо и принимать ее «народную поправку»: не с тоски умерла, но обратилась в сороку и улетела.

               Но из обилия легенд и сказок несомненно одно: личность Марины Мнишек – совершенно незаурядна; это тот персонаж в нашей истории, которого надо считать ключевым к пониманию того, что же такое Смута. И если даже среди всех «смутных лидеров» нашей истории Марина Мнишек занимает одно из центральных мест, то среди женщин того периода равных ей просто нет. Эта женщина была женой двух самозванцев; эта женщина первой в истории Руси была коронована как русская царица, оставаясь притом и полячкой, и католичкой, причем, похоже, коронована дважды; эта женщина родила потенциального наследника, вместе с именем которого пыталась вернуться на трон в третий раз, за что и поплатилась смертью сына.

               Кем же была Марина Мнишек? Кто-то считает ее отъявленной авантюристкой, поставившей столь глобальную цель, - занять московский престол, - что шла она к ней, несмотря на гибель трех ее «проводников»: Лжедмитрия I, Лжедмитрия II и своего сына Ивана «Дмитриевича». Другие считают ее инструментом в руках вершителей «глобальной геополитики». Эти последние видят за Мариниными действиями разных «кукловодов». Кто – папский престол, поставивший, якобы, цель руками Марины привести Московию к унии и католичеству, кто – короля Сигизмунда, решившего в тайне от шляхты прибрать Московию к рукам, кто – беспринципного, жадного и абсолютно меркантильного ее отца, Ежи (Юрия) Мнишека, сделавшего дочь орудием своей неуемной алчности, а кто-то – и не Ежи Мнишека даже, а его жену и мать Марины, Ядвигу Мнишек-Тарло.

               Есть замечательная книжка о Марине Мнишек, которую я от души рекомендую тем, кто хочет погрузиться в характер нашей героини максимально глубоко. Это книга Вячеслава Николаевича Козлякова, вышедшая в серии «ЖЗЛ» в 2005 году. Она так и зовется, «Марина Мнишек» [4], а автор пытается на ее страницах примирить все, перечисленные выше, версии. В самом деле, говоря об авантюрности самой Марины, как не вспомнить, что к моменту ее знакомства с Лжедмитрием I ей всего-то было 15 лет? Кто-то должен был направлять ее действия на первом этапе. Но ее история в смутной Московии длилась долгих 9 лет, за время которых наша героиня взрослела, менялась, а вместе с ее взрослением менялись и ее взгляды, и ее цели. Попробуем и мы разобраться в том, что и как происходило с ней, что привело ее на Московский трон и что заставило ее держаться этого трона всеми своими возможностями. И как это отразилось на ходе смутных процессов. Насколько это возможно, конечно, тем более что «…между Самбором и Астраханью лежит целая бездна. По этому страшному пути пришлось пройти молодой, одинокой женщине. Условия, среди которых она жила это время, были самыми ужасными. Неужели, испытав все это, Марина не может рассчитывать на снисхождение ввиду обстоятельств, смягчающих ее вину? Нет, справедливость требует, чтобы судьи считались с этими данными, по крайней мере до тех пор, пока не будет произведено дополнительное следствие» [5].

Сцена первая. Взлёт и падение.

Падение происходит именно в тот момент,
когда тебе кажется, что ты достиг вершины.

Бернар Вербер. «Звёздная бабочка».

               Первоначальное появление Мнишков на исторической арене Речи Посполитой чем-то напоминает появление на исторической сцене Московии семейства героини нашего предыдущего сюжета, Скуратовых-Бельских. Род Мнишков – достаточно молодой в придворных кругах, хотя, в отличие от их московских визави, несколько более знатный. Отец Ежи Мнишека и, соответственно, дед нашей Марины, Николай Мнишек, перебрался за полвека до описываемых нами событий из Тешинской Силезии (от названия города Тешин, разделенного в более позднее время на современные Цешин в Польше и Чески-Тешин в Чехии) в польское Подляшье (пограничная область современных Польши и Белоруссии от Влодавы до Бреста; ср. белорусское Полесье). Тешинская Силезия в те времена – владения Габсбургов. Что заставило бежать Мнишека-деда из австрийских владений в польские, нам неизвестно, но при польском дворе Николай сразу приобретает выгодное положение, а польский король, тогда – Сигизмунд I Старый, одаривает нового подданного владениями и приближает к себе. О родоначальнике Мнишков сохранилось еще и такое известие: Николай был протестантом-кальвинистом, причем, как говорят, ярым сторонником этого религиозного течения. Именно с этим связывают и то образование, которое он дал своим сыновьям, старшему Яну, среднему Ежи и младшему Николаю: Ежи Мнишек обучается последовательно в университетах Кёнигсберга и Лейпцига. Ян Мнишек еще мелькнет на просторах смутной Московии; что же касается Ежи и Николая, то им будет суждено сыграть очень непростую и пикантную роль в жизни следующего польского короля, Сигизмунда II Августа, что приблизит семейство Мнишков к королевской фамилии совсем вплотную.

               Сигизмунд II Август был женат на австрийской принцессе Елизавете, но, будучи коронован на польский престол еще при жизни отца, был крайне зависим и от отца и, в большей степени, от матери, миланской принцессы Боны Сфорцо (помните миланский «кремль» в 3-м сюжете, Кастелло-Сфорцеско, предтечу московского? Вот, это их). Бона, искусно управлявшая и мужем, и сыном, делает всё, чтобы сын не попал под австрийское влияние, и разлучает царственную пару, предписывая Сигизмунду жить в Литве в статусе Великого князя Литовского и в пределах Польского Королевства не появляться, тогда как его супруга продолжает жить в Польше. Что характерно для брачного союза, в котором один из супругов в Литве, а другой – в Польше, детей у этой пары не случается. И это вплоть до смерти отца, Сигизмунда I Старого. Елизавета умирает совершенно внезапно, через два года после свадьбы и среди полного физического здоровья (при полном моральном разладе, в отсутствие мужа, в чужой стране), что сразу рождает слухи, что властная Бона приложила к ее смерти руку. А вернувшийся на польский престол Сигизмунд, наконец, поступает согласно собственной воле – тайно женится на давно им любимой Барбаре Раздвилл, наследнице самых богатейших и могущественнейших литовских магнатов Раздвиллов, в тот момент молодой и очаровательной вдове. Их любовь и союз в литературе назовут потом польским вариантом Ромео и Джульетты. Но духовенство и шляхта такой брак не одобряют, считая, что королю не подобает жениться на особах некоролевских кровей, да к тому же таким союзом магнаты Раздвиллы подомнут под Литву и всю Польшу. Сигизмунд запрашивает разрешение на этот брак у Сейма (о политическом устройстве Речи Посполитой нам нужно будет сказать несколько слов ниже), но Сейм такого разрешения не дает. А когда старший Сигизмунд I умирает, и Сигизмунд II становится полноценным королем, первым своим королевским актом он объявляет о короновании Барбары вопреки воле Сейма.

               Говорят, и тут не обошлось без матери-Боны: меньше, чем через год после венчания, Барбара скоропостижно умирает, а король впадает в отчаянную депрессию, забывает о своем королевском предназначении и боль потери своей любимой пытается заглушить в разврате и невоздержанности. Вот тут на сцену и выходят братья Мнишки. Это они поставляют королю различных девиц, но, когда и это не сильно помогает, они находят новую пассию королю – краковскую мещанку Барбару Гижанку; мало того, что лицом и телом максимально похожую на прежнюю любовь Сигизмунда, так еще и с тем же именем! Представляете, какую работу приходится провести Мнишкам по ее поиску? История Барбары Гижанки обрастает еще целым рядом подробностей: оказывается, ее тайно похищают из варшавского монастыря бернардинок, а впоследствии она, став любовницей короля, рожает ему дочь. Впрочем, внешнее сходство не сильно излечивает короля; постепенно он впадает в мистику, окружает себя всевозможными колдуньями, ведуньями и прочим мистическим людом женского пола, неизменно предоставляемым августейшему монарху ушлыми Мнишками. За это последние и получают от короля самые высшие государственные должности. Ежи Мнишек становится великим коронным кравчим (ответственным за снабжение продуктами и приготовление пищи королевского двора), кастеляном (управляющим) радомским, воеводой сандомирским, старостой львовским, самборским, сокольским, саноцким и рогатинским. Это фактически означает, что он - королевский наместник огромной территории, как Польши, так и Литвы, от Вислы и Сана (Сяна в украинском произношении; того самого Сяна, от которого «ще не вмерла Украина») и до самого Киева, до границ с Черниговскими и Северскими землями Московии.

               Позиции Ежи Мнишека несколько подпортит смерть Сигизмунда II; последний не оставит после себя наследников, и на нем прервется королевская династия Ягеллонов. В этой ситуации в самой Польше можно было бы ожидать событий, похожих на смутные дела в соседней Московии, но тут политическая система, ограничившая в своё время королевскую власть сильным Сеймом (парламентом) и Радой (правительством), сыграет свою благотворную роль, и на трон, после «бескоролевья» (в польском законодательстве даже было прописано понятие «интеррекса» - временного правителя в междуцарствие), взойдет следующий, избранный король. Наследование трона будет вообще запрещено, в том смысле, что сын короля может стать королем, но только в одном случае – если будет избран на трон Сеймом в честной борьбе с другими претендентами. Сейм в это время попробует даже завести против Ежи Мнишека дело о «преступном потакании мерзких королевских прихотей», а ряд шляхтичей добавит к обвинению еще и «попытку изменения конституционного строя»: родившая королю дочку, любовница запросто могла бы стать и незваной королевой. Последнее обвинение будет сопровождаться как «нецелевым расходованием средств казны» - на новую Барбару, так и обвинением в том, что большая часть этих средств была уворована Мнишками. Дело, в результате, потонет в ворохе более важных вопросов повестки Сейма и хода не получит, а Ежи Мнишек сохранит и свои владения, и должности. Но история с Гижанкой еще аукнется Мнишеку: судьбу Барбары, ставшей наложницей короля, практически точь-в-точь повторит его собственная 15-тилетняя дочь, причем поначалу с его подачи.

               Еще более усилит позиции Ежи Мнишека его женитьба на Ядвиге Тарло, представительнице древнейшего польского дворянского рода, единственной дочери Николая Тарло, королевского секретаря при Сигизмунде II и «подчашего» его любимой королевы Барбары. Ядвига Тарло сыграет еще свою роль в судьбе дочери, нашей героини Марины Мнишек. Насколько брак Ежи и Ядвиги был скреплен чувствами, нам судить сейчас сложно. Но в этом браке родится девять детей, пять сыновей и четыре дочери. Среди дочерей старшей будет Урсула (она нам очень важна: она станет женой Константина Вишневецкого; именно Вишневецкие введут Лжедмитрия в высший круг польской и литовской элиты), а Марина будет второй. Правда, тут есть очень существенное для биографии Мнишков и малосущественное для нас расхождение: по данным, приведенным Костомаровым в статье по ссылке выше, у Ежи Мнишека с Ядвигой было лишь четверо детей, два сына и две дочери. После их рождения Ежи и Ядвига разошлись, и Мнишек женился повторно на княжне Софье Головчинской, с которой у него и родилось еще семь наследников (на нарушение «чётности» количества детей давайте не обращать внимания; давно это было и в другой стране). Наличие у Ежи Мнишека второй жены, при живой первой, косвенно подтверждается «Дневником Марины Мнишек»: на заочном обручении Лжедмитрия с Мариной в Кракове матери новобрачной, Ядвиги Тарло, нет. Она сказалась в тот раз больной, тогда как в описании гостей упоминается, что вместе с отцом невесты, воеводой Ежи Мнишеком, присутствует и некая «воеводша». Но для нас это не сильно важно: и Урсула, и Марина – дочери Ежи Мнишека и Ядвиги Тарло по любой из версий. Что еще важно: как семейство Мнишков привержено протестантской вере, так и семейство Тарло исповедует протестантство все то время, пока есть известия о Тарло; исповедуют протестантизм оба семейства, последовательно и деятельно. В католичество все это совместное семейство дружно перейдет позже, после неудачного (для их противников) расследования Сеймом и при Сигизмунде III, яром католике, считавшем врагами «истинного» христианства как православную Московию, так и протестантскую Швецию. Впрочем, о религиозных подоплеках событий этого периода нам тоже придется поговорить отдельно. Но тут нам важно другое: Ежи Мнишек достаточно легко отходит от веры, в которой он был воспитан и обучен в двух университетах. Меняет веру, согласную с верой его жены, в которой были воспитаны его дети, на другую, выгодную для него и его семейства. Переходит так же легко, как легко перед тем выступает фактически сводником, сутенером или даже похитителем девиц, пусть и в интересах короля, что, конечно, вряд ли поощряется как его старой, так и его новой верой. В этом смысле его можно сравнить с отцом нашей предыдущей героини, Марии Скуратовой-Бельской, Малютой: оба они не гнушаются богомерзкими делами, ведущими их к богатству и положению, разве что Ежи не пачкает руки в крови, по крайней мере, по локоть, как Малюта. Но и в отношении дочерей, служащих инструментом обогащения и утверждения отцов, стоит ожидать схожих позиций. Именно это мы и увидим дальше в развитии событий, приведших юную Марину на московский трон.

               Появление на нашей сцене Лжедмитрия окутано пеленой тайн и завесой из самых разных версий и предположений. Как бы то ни было, сначала, после долгого путешествия из Московии (по ряду версий, конечно), он появляется в Киеве в 1601 (по другим сведениям – 1602) году. Здесь, в Киеве, он делает первою попытку «открыться», то ли при помощи записки игумену Печерского монастыря, то ли разыграв впервые спектакль с болезнью и исповедью, столь успешно повторенный впоследствии «на бис» у Адама Вишневецкого. Но в Киеве его прогоняют прочь. Затем он оказывается в Остроге (древнерусский город, теперь – город в Ровенской области Украины), где к тому времени уже четверть века действует первое на территории всей восточной Европы высшее учебное заведение, греко-славянско-латинская академия. Здесь ли, или в городе Гоще в тех же ровенских краях, Лжедмитрий учится. Но и в том, и в другом случае, что Острог, что Гоща – рассадники вольнодумства. Если первое – крупнейшее философское заведение, исследующее самые разные (греко-славяно-латинские) течения религиозной мысли, обладающее, кстати, собственной типографией (1602-й год!), то в Гоще находится «арианская секта», руководимая и поддерживаемая панами Гойскими, Гавриилом и Романом, отцом и сыном. Арианство – раннехристианское течение, признающее только Бога-отца, тогда как его сына Христа считающее не Богом, но «боговдохновенным» человеком и, стало быть, не признающее Троицу. Особенность этого учения для его последователей в том, что всем христианским течениям, будь то православие, католичество или протестантизм, надо было аргументировано противостоять при помощи текстов Священного Писания, знать которое нужно было досконально и в нюансах. Собственно, год или два, проведенные «названным» Дмитрием среди членов секты (или в классах академии) и позволили ему впоследствии шокировать собеседников исключительным знанием Священных текстов и изящным умением оперировать их положениями. Два года, выпадающие из описания жизни Лжедмитрия, до его появления в конце 1603 года в составе «оршака», придворной челяди князя Адама Вишневецкого, часть исследователей полагают потраченными Лжедмитрием на обучение священным текстам и философским спорам, тогда как другая часть связывает их с возможным попаданием будущего лжецаря в Запорожскую Сечь, где он обучается совсем другому ремеслу – военному. Впрочем, и теми (богословскими) и другими (военными) навыками будущий правитель Московии овладел в совершенстве, а безусловная поддержка запорожцами Лжедмитрия – факт, не нуждающийся в доказательстве.

               В имении Адама Вишневецкого Лжедмитрий и разыгрывает спектакль со своим «признанием»: сказавшись безнадежно больным, он просит позвать к себе исповедника, которому и «открывается». Духовник, не в силах сохранить тайну, открывает её Адаму, тот – своему брату Константину, женатому на Урсуле Мнишек, а та – отцу, который хватается за это открытие. Впрочем, история с исповедью – не единственная версия: по другой версии Лжедмитрий прислуживает в бане хозяину Адаму Вишневецкому. А раздевшись, демонстрирует очень богатый, исполненный царского величия, нательный крест. На вопрос Адама, откуда он, Лжедмитрий запирается, но под пытками рассказывает всё, «как есть». Дальше цепочка Адам – Константин – Урсула – Ежи Мнишек повторяется.

               В этой истории надо обратить внимание на реакцию Адама: и в той, и в другой версии принципиальна православная вера царевича. Что исповедник должен был быть православным священником, что нательный крестик – православным. Если предположить, что такой ход своего «открытия» был заранее продуман Лжедмитрием, то надо удивиться его расчетливости: он изначально должен был попасть в оршак к православному хозяину, иначе ничего бы не вышло. И тут Лжедмитрий попадает в точку: Вишневецкие – князья православные, причем не просто православные, но активные православные магнаты, опора православной части литовского княжества. Кстати, владения Вишневецких – пограничье Литвы с Черниговом. Когда в 1603-м году Борис Годунов решил, что Литва стала строить свои города (Прилуки и Снетино) на спорных территориях и приказал их сжечь, братья выставили против Годуновских войск своё, Вишневецкое войско, отбившее московские атаки, не прибегая к помощи регулярных польских и литовских дружин.

               <Оно и понятно: центральные власти Польши были связаны мирным договором, подписанным еще в бытность царём в Москве Блаженного и подтвержденным на 20 лет Годуновым, и нарушать его не собирались. Вплоть до 1609-го года, пока Василий Шуйский не обратился к Швеции, а та в ответ на московскую просьбу не ввела войска в Московию против второго Самозванца. Тогда и Польша ввела в Московию свои официальные силы, посчитав, что ввод шведских войск в Московию - casus belli >.

               Так что история Смуты знает и войну двух православных дружин – Годуновских и Вишневецких, что делает тезис о религиозной подоплеке Смуты малодостоверным и уж точно не единственным. И тут нам надо немного отойти от хронологии событий появления Лжедмитрия и Марины Мнишек на престоле, дабы попытаться представить себе фон, окружающий все эти события. Вернее, три фона: историко-географический, политический и религиозный.

Отступление: три внешних фона появления Лжедмитрия и Марины Мнишек в Московии.

               Давайте начнем с географии. Если отметить на карте те географические названия, что содержат в себе титулы отца нашей героини, Ежи Мнишека, то получится впечатляющая картина. Главный титул Мнишека – воевода Сандомирский. Сандомир (Сандомеж по-польски) – древнейший и крупнейший польский городской центр, расположенный на Висле, по обеим сторонам реки, непосредственно у (чуть выше) впадения в Вислу крупнейшего правого притока – упомянутой уже реки Сан. Во времена Сигизмунда III и Лжедмитрия, Сандомир – второй по величине город в Польше после столичного Кракова. Здесь, под управлением сандомирского воеводы, расположена «временная» резиденция короля. Примерно в это время Сигизмунд III переносит свою основную резиденцию из Кракова в Варшаву, хотя официальной столицей Варшава станет несколько позже. Поэтому все основные официальные мероприятия продолжают происходить в Кракове, тогда как в Варшаве королевский двор начинает проводить всё больше и больше времени. Краков и Варшава – города на Висле, а Сандомир – ровно посредине между ними: 200 км вниз по Висле от Сандомира будет Варшава, а 170 км вверх по Висле – Краков. Временная резиденция короля в Сандомире, таким образом, должна быть в постоянной готовности принимать короля, и король тут – частый гость, а на содержание королевского дворца в Сандомире выделяются огромные средства, сравнимые с теми, что идут на содержание Вавеля в Кракове и Королевского замка в Варшаве. Этими средствами распоряжается сандомирский воевода Мнишек.

               Но и третье направление, что предписывает география от Сандомира на восток, вверх по реке Сан, не менее важно, чем вислинские. Вверх по реке Сан путь ведет в исторические области древних русских княжеств – Галичского и Волынского, к переходам в Днестр, а, значит, в Молдавское Господарство и в Валахию; либо к переходам на восток, к правым притокам Днепра. Если подниматься от Вислы по Сану вверх, то примерно на том же расстоянии от Сандомира, что Краков и Варшава, будет расположен важнейший и древнейший Пшемысль. Этот город – не что иное, как древнерусский летописный Перемышль, известный еще с 10 века. В районе Перемышля начинались в древние времена пути по правым притокам Сана в Днестровский Стрвяж, описывать которые я тут не буду, но именно благодаря этим путям возникли и развились все те территории, что обозначены в титулах сандомирского воеводы Мнишека – Львов, Самбор и далее по списку. Вообще говоря, становление польской нации, как и древнерусской, надо связывать с древними путями, основные из которых шли по Одеру, Висле и их притокам; в центрах этих путей и образовывались крупнейшие города, ставшие столицами польских исторических областей. И Сандомир на этих путях – место совершенно ключевое. Но вот что тут важно: переходов между различными речными системами тут тоже, как и у нас, масса, что делает очень условными границы между территориями, исторически относившимися к древнерусским княжествам и территориями, заселенным преимущественно польскими славянами. И если можно достаточно уверенно, хотя с массой оговорок, говорить о том, что междуречье Вислы и Одера преимущественно польское, то правобережье (восточный берег) Вислы – это уже совершенно смешанные территории, переходящие, с пересечением меридиана Сана, в территории, преимущественно западнорусские. Четкой границы тут нет и быть не может; отсутствие такой границы, по моему скромному мнению, сделало неизбежным союз западнорусских территорий, объединенных в то время в Литовскую Русь – Великое Княжество Литовское – и польских территорий, объединенных в то время в Королевство Польши.

               Но географический «диктат» к объединению встречал и серьёзные различия по целому ряду принципиальных моментов: во-первых, язык. Если Польское Королевство говорило преимущественно на польском и писало свои тексты латиницей, то Литва говорила по-русски и писала кириллицей. Вернее, по-западнорусски: условия удельной раздробленности Литвы, схожие с таковыми в московской Руси, предопределили расхождение литовского и московского русских диалектов. Двести лет татарского присутствия заставили москву изменить мелодику своей речи, а закрытость с запада и открытость на восток Московии, как и закрытость на восток и открытость на запад Литвы, сделали со временем языки не просто разными диалектами; языки разошлись, и в Литве западнорусский диалект русского языка сформировал постепенно малорусский говор, а затем и полноценный украинский язык, тогда как в Москве восточнорусский диалект русского языка сформировал московский говор, а затем и полноценный великорусский язык.

               <Несколько оговорок. Во-первых, во фразе выше я написал слово «москва» с маленькой буквы. Это не ошибка: как есть Литва (территория, государство) и литва (народ, литовцы, жители Литвы) так в те времена была Москва (город, государство, Московия) и москва (народ, жители Московии, московиты). В этом нет ничего предосудительного, москвой повсеместно именуют московитов в те времена все, в том числе и сами московиты. Другое: не стоит путать Литву, как современное государство и его жителей литовцев, с Литовской Русью, Великим княжеством Литовским. Собственно Литва, этническая литва, безусловно входила в Литовскую Русь и даже составляла политическую элиту этого государства. Объединительные процессы в Литовской Руси пошли несколько по иному, нежели в Московской Руси, сценарию, вообще говоря, повторявшему в Литве процессы создания самой Древней Руси Рюриком и Ольгой, где основа союза различных этнических групп – равноправное сосуществование этих групп, а лидер – князь – лишь лицо, уполномоченное этими группами и подконтрольное им. Поэтому в объединенном Княжестве Литовском сосуществуют и древнерусские, ставшие западнорусскими, общности, и балтийские, в том числе и собственно литовские, коих меньшинство. Поэтому и формируется Сейм, ограничивающий князя в его действиях и заставляющий князя утверждать на Сейме те решения, которые принципиально важны для единства всех; решения не только, например, о посылке войск в другую страну, но и такие, как женитьба князя.>

               А во-вторых и в-третьих, география Польши и Литвы, потребовавшая их объединения, заставила пойти на компромисс жителей объединяемых территорий и в смысле их взаимной веротерпимости, и их взаимного участия в управлении объединенной конфедераций через представительный (от разных общностей) Сейм и избираемую Раду – правительство, во многом автономное первоначально от князя в Литве, а впоследствии – от короля и Сейма в объединенной Речи Посполитой. Кстати, название «Речь Посполитая» (Rzeczpospolita, Рѣч Посполита) – дословный перевод на польский латинского «Res Publica». Нет, конечно, вся история Речи Посполитой – история постоянных конфликтов, как этнических, так и религиозных; но всякий раз такой возникший конфликт решался в результате переговоров и компромиссов, возвращавших общество вновь к веротерпимости и этнической и языковой «толерантности». Кстати, веротерпимость и этническая толерантность Речи Посполитой вылилась и в совершенно иначе решенный там «еврейский вопрос»: евреи в Литве и Польше в этих условиях чувствовали себя гораздо свободнее не только чем в Московии (где, как мы помним, еще при Иване Великом разгромили «жидовствующих», а Грозный запретил евреям пересекать границы его царства), но и чем в подданстве у Габсбургов и в других европейских юрисдикциях.

               <В не меньшей степени, чем объединения Польских и Литовских земель, география диктовала и возможность, и необходимость объединения земель Литовских и Московских. Границ нет и тут, и как мы видели, пограничные территории, такие, как Смоленск, Брянск и многие другие, переходили от одной Руси к другой на протяжении долгого периода. Но этого объединения так и не произошло (разве что, в короткие промежутки времен Софьи Витовтовны, да еще на 100 лет от Наполеоновских войн и до 1917-го). Причину этого я вижу только в одном - в неспособности московского царственного дома к тем компромиссам, религиозным и этническим, что были приняты при объединении Польши и Литвы, а без них никакая сила разные общности людей удержать вместе не в состоянии. Нет, подчинение Казани и Астрахани, а впоследствии – присоединение Сибири к Московии, поставило перед последней вопрос об этнической и религиозной толерантности. Но решен был этот вопрос совсем не так, как при объединении Польши и Литвы. Если в Речи Посполитой этническая и религиозная терпимость выливалась фактически в свободу вероисповедания и независимость позиции, занимаемой тем или другим человеком, от его национальной и религиозной принадлежности, то в Московии сосуществование разных национальностей и религий делило общество на «титульную нацию» и инородцев; на приверженцев государственной религии и иноверцев, делая этих самых «ино-подданных» заведомо ущербными. На такой основе никакого прочного и, тем более, равноправного объединения не могло произойти, и удерживать его приходилось силой, как в случае с Царством Польским. > Конец отступления.

               Собственно, три вывода этого тройного отступления. Территории Московии, Литвы и Польши очень плавно перетекают друг в друга, не имея выделенных границ. Но по отношению к религии эти территории совершенно различны: в Московии принята довлеющая государственная религия, отступление от которой расценивается как ересь не только властями, ее пресекающими, но и населением, презирающим иноверцев. Тогда как в Литве и Польше, при существенном численном перевесе православных в населении первой и католиков в населении второй, на уровне народа работает уже сложившаяся веротерпимость: любой человек может верить во что угодно, это его право, и на отношение к нему это не влияет никак – был бы человек хорошим. Это и видит Лжедмитрий в самом начале пути, в православном Киеве, где в Киево-Печерском монастыре его спутник Варлаам Яцкий получает от Игумена Елисея Плетенецкого замечательную фразу в ответ на свою челобитную: «Здеся де земля в Литве волная, в коей кто вере хочет, в той и пребывает» [6]. А третий вывод – политический. Система компромиссов, как мы видели, требует от королевской власти согласовывать действия с Сеймом, в котором представлены самые разные силы. И военных действий в этот момент с Московией не хочет ни одна из них. Но есть и другое: Сейм обладает такими полномочиями, что своим решением может отменить любой королевский указ. Сигизмунд III со временем попытается ограничить права шляхты и «свернуть» демократию, но получит в ответ серьёзный отпор, который выльется в восстание шляхты против короля, известное теперь под названием «Рокош Зебжидовского». Рокош долгое время будет носить мирный характер пропагандистской перепалки («война чернильниц»), но всё же перейдет в вооруженное противостояние. Королевские силы победят, но шляхта заставит-таки короля отказаться от нападок на их вольности. А вольности существенные: в своих владениях шляхтичи – полновластные хозяева. Они могут и дружины нанимать, и отправлять их, да и сами, как «вольные рыцари», отправляться в иностранные походы. И если король должен испрашивать разрешение на отправку войск на войну в другие страны, то шляхтичи со своим рыцарством могут отправляться на такую войну безо всякого согласия, если только войну в этой стране не ведет сам король. То есть, в условиях мира между Московией и Речью Посполитой, ничто, кроме единогласного решения Сейма, не может запретить рыцарям пойти в Московию и присоединиться к той или другой воюющей там стороне, даже король.

               И есть еще Запорожская Сечь. Формально расположенная на территории Речи Посполитой, фактически это совершенно независимое от короны образование. Появление Сечи также связано с именем Вишневецких: основание крепости запорожцев на острове Хотин происходит в бытность казацким гетманом Дмитрия Ивановича Вишневецкого, родственника и предка наших Адама и Константина. Его и считают основателем Запорожской Сечи, организатором знаменитых походов на турецкий Очаков и татарский Ислам-Кермен, что сделало возможным коалицию и даже службу казаков Грозному. Но в рассматриваемое время Сечь – самостоятельная и очень мощная сила, играющая свою роль на грани польской «вольницы» и собственного «своеволия». Кстати, Репинские «Запорожцы» не отсюда; письмо султану писалось 70 лет спустя, во время совсем других событий.

               Появлению «нашего» Самозванца предшествуют несколько событий, связанных как с казаками Сечи, так и с самим явлением самозванства: сначала некто Васил, грек, назвавшись племянником Самосского герцога, изгоняет силами казачьей вольницы с молдавского трона его владельца Александра. Затем дважды в Молдавии появляются иные самозванцы, Ивония (назвавшийся сыном Стефана VII) и Подкова (назвавшийся братом Ивонии), которых казаки возводят последовательно на молдавский престол. Наконец, появляется еще один самозванец, которого, по настоятельной просьбе короля, казаки выдают-таки полякам, а король издает указ, запрещающий впредь принимать казакам у себя «разных господарчиков». Но идея повоевать под знаменем изгнанного и восстанавливающего свои властные права царя, да еще и православного, – самая что ни на есть казачья в тот момент, опробованная в Молдавии неоднократно. Разве что перенести арену действия из Молдавии в Московию. С появлением на сцене Самозванца король еще более усилит противодействие казакам, запретив своим указом продавать польское оружие в Запорожскую Сечь.

               Вот в этих условиях и появляется в имении Вишневецких Самозванец. Почему именно Вишневецкие его «узнают»? Вишневецкие злы на Годунова, спалившего их города. Вишневецкие злы на короля Сигизмунда, оставившего их наедине со злым Годуновым, а тут такой шанс таки заставить короля встать на защиту своих подданных. Но самостоятельно разыграть карту названного Дмитрия даже Вишневецким не под силу. А вот подключить тестя (Вишневецкий женат на Урсуле Мнишек, помните?), Ежи Мнишека, обладающего не в пример более могучим состоянием и несомненным влиянием на короля – самое верное. Да еще и Мнишки, в отличие от Вишневецких – католики, а это позволит надавить на больную мозоль ревностного католика короля Сигизмунда и приплести ко всему этому амбиции папских легатов. И всё в этой ситуации хорошо и верно, за исключением одного маленького нюанса.

               Ежи Мнишек, конечно, богат. Его владения распространяются от Сандомира до Львова. Но есть одно но: Мнишек-отец не просто богат, но алчен, а вместе с алчностью склонен к запредельной роскоши, мотовству и кутежам. Возможно, это и привело его к разводу с Тарло, но пока оставим Ядвигу в покое. Кроме собственных владений, в управлении Мнишека находятся еще и королевские владения Самбора. Эти владения специально переданы ему королем, дабы, управляя ими, он обеспечивал их доходами содержание королевской резиденции в Сандомире. Но раз за разом Мнишек обращается к королю за дополнительными средствами на содержание резиденции, и, в конце концов, это надоедает Сигизмунду. Собственно, так и выясняется, что Мнишек не просто богат, но баснословно богат своими долгами перед короной, а дабы не провоцировать новое разбирательство и новые обвинения в казнокрадстве и мотовстве, Ежи Мнишек признает долги и пишет королю долговые расписки с указанием сроков оплаты соответствующих сумм. Впрочем, и Вишневецкие не отличаются скромностью, хотя их разгульная жизнь не в пример скромнее жизни Мнишков, хотя бы в силу отсутствия у них вверенного казенного имущества. Однако этот нюанс, по нашему скромному мнению, не столько будет сдерживать Ежи Мнишека, сколько, наоборот, подтолкнет его к активным действиям, если только извлечь из них и документально прописать материальные последствия поддержки им Самозванца, а в обеспечение политико-материальной сделки заложить собственную дочь Марину.

               Обстоятельства знакомства Лжедмитрия и Марины Мнишек также покрыты слоем наносных слухов и домыслов. Говорят, что находясь в имении Вишневецких, Лжедмитрий увидел мельком Марину и влюбился в нее без памяти, начав добиваться встречи. Этим и воспользовался Мнишек, повесив перед влюбленным юношей «морковку» предстоящих свиданий при выполнении последним ряда условий. Однако логика развития событий несколько иная, и, скорее, встреча Лжедмитрия и Марины состоялась позже, в имении Мнишков в Самборе, хотя и вряд ли по Пушкину, «в центре зала» у Самборского фонтана. Открывшегося Адаму Вишневецкому Самозванца, по указу его господина, одевают в знатные одежды, выделяют ему слуг и колесницу и возят по округе. Адам на полном серьезе называет его царевичем, но окружение воспринимает это скорее как шутовство и очередное лицедейство падкого на розыгрыши «бражника» Адама. Но действие имеет вполне прогнозируемый результат: о Лжедмитрии начинают говорить, а слухи, как известно, распространяются по свету примерно со скоростью звука в воздухе, независимо от того, московский это загазованный воздух или вольный воздух литовско-польского пограничья. Получив распространение слухов, пока еще нейтральных и не занявших равновесного положения в диалектической паре «верить - не верить», Адам перевозит Самозванца из своего имения Брагина в имение брата Константина – Вишневец, где Самозванец получает апартаменты, в которых, по свидетельству очевидцев, он «летует и зимует». Собственно, в этом месте о нем и должны были бы достоверно узнать Мнишки, - жена Константина Вишневецкого Урсула, ее сестра Марина и их отец Ежи, а слухи о появлении в Вишневце «царевича» поползли выше и достигли самых верхов. Чтобы не скрывать пребывание у себя в имении столь одиозной фигуры, Адам Вишневецкий пишет письмо великому канцлеру Яну Замойскому, а в оправдание того, что сообщил новость не сразу, приводит желание сначала убедиться, говорит ли «царевич» правду. В ответ Ян Замойский советует направить московита (ни в том, ни в другом письме адресанты не называют Самозванца ни царевичем, ни Дмитрием Ивановичем) либо к нему, либо напрямую к королю для разбирательств на самом верху. Достоверно известно, что о появлении Самозванца в его владениях польский король Сигизмунд III узнал не позднее 1 ноября 1603 года, когда он известил о слухе папского нунция Клавдия Рангони и потребовал доставить «царевича» к себе. Лжедмитрию оставалось теперь лишь ждать приглашения на королевскую аудиенцию, для чего он и перемещается в самборский замок Мнишков, очевидно, по настоятельному желанию его владельца: и Самбор ближе к Кракову, чем Вишневец, и Мнишек ближе к Сигизмунду, чем Адам или Константин Вишневецкие.

               Пребывание названного Дмитрия в Самборе продолжается несколько месяцев, во время которых, судя по всему, происходит интенсивный обмен мнениями и выработка позиции, причем сразу на двух уровнях – самом верхнем, включающем «властный треугольник», - короля Сигизмунда, великого канцлера Яна Замойского и папского легата Клавдия Рангони, и нижнем, включающем в себя воеводу Ежи Мнишека, его дочь Марину и собственно Самозванца. Да еще и согласование позиций между этими уровнями силами Ежи Мнишека. Но чтобы понять суть этого обмена, попробуем разобраться в том, кто и чего хочет получить от этой ситуации.

               «Верхняя тройка». Самая простая и чёткая позиция в ней – у канцлера Яна Замойского. Как человек прагматичный и педантичный, канцлер категорически против какого бы то ни было участия Польши в судьбе названного Дмитрия, а тем более в его поддержке. Отношения с Московией сложны, и любое польское участие в московитских делах для этих отношений будет пагубным. К самой же фигуре Самозванца канцлер относится, как к очевидной мистификации и обману. Позже на Сейме он скажет совершенно открыто и иронично о Дмитрии: «Он говорит, что вместо него задушили кого-то другого, помилуй Бог! Это комедия Плавта или Теренция, что ли?» [7].

               <Вообще говоря, Ян Замойский – одна из самых значимых фигур в польской истории, но пик его могущества пришелся на времена Стефана Батория. В нашей истории он выступает уже пожилым и несколько отошедшим от дел, но всё же весьма уважаемым паном, сохраняющим и влияние, и позицию коронного канцлера. События реального движения, как Лжедмитрия, так и последующего ввода польских войск в Московию, произойдут уже после его смерти>.

               Позиция короля Сигизмунда III несколько иная. Московия в его политическом раскладе, конечно, присутствует, но лишь на вторых ролях, поскольку сейчас его занимают две гораздо более важные политические проблемы. Во-первых, Швеция. Сын шведского короля Юхана III и полячки Екатерины Ягеллонки, Сигизмунд, будучи шведским принцем, был избран польским Сеймом (не без помощи и при прямом участии могущественного тогда канцлера Замойского) на польский престол и уехал из Швеции править Польшей. А когда в 1592 году умирает его отец, то, вдобавок к польскому трону, Сигизмунд получает по наследству и трон шведский. Так в истории случается еще одна, личная уния – Речи Посполитой и Швеции. Эта уния не основана ни на чем ином, кроме личности монарха, ставшего, в силу династических катаклизмов, главой сразу двух очень разных государств. Разница колоссальна: этнически Польшу со Швецией не связывает и даже не пересекает вообще ничто; вера в этих государствах разная – преобладающее католичество в Польше и протестантство в Швеции. И территории разделены: между Польшей и Швецией простираются либо под 1000 верст Ливонии, либо, если кружным путем, еще больше Московии. Ливонская проблема для Сигизмунда – вторая. Став шведским королем, Сигизмунд перепоручил правление Швецией своему дяде, Карлу (будущему Карлу IX), которого шведы, после некоторого раздумья и наблюдения за действиями родственников, расходившимися во всем, включая и отношение к религии, возвели на трон на своём сейме, от души послав Сигизмунда в (родственную ему по матери) Польшу насовсем. Но Сигизмунд не оставил мысль вернуть себе шведскую корону, и одним из шансов это сделать видел лояльную Польше, а лучше – зависимую от Польши, Московию. Поставить на царство в Москве зависимого, а в идеале – марионеточного правителя было бы хорошим подспорьем в возврате шведской короны. То же касается и Ливонии (в терминологии поляков Ливония называлась Инфлянтами). Эта территория, лакомая и для шведов, и для поляков, и для московитов, фактически – раздробленная и ослабленная, но обладающая такими важными портами, как Рига и Ревель, в ситуации лояльной Московии и подчиненной унией Швеции, автоматом перешла бы под контроль Польши. Но на прямую поддержку Самозванца Сигизмунд решиться не мог: мир с Московией подписан, а нарушать международные соглашения в те времена, в отличие от нынешних, не было допустимым; по крайней мере, нарушать впрямую монархами приличных государств. Поэтому Сигизмунду надо было поддержать Самозванца, чтобы тот победил, но при этом поддержать так, чтобы никто не заподозрил бы, что своей победой тот будет обязан польской короне. Вот для этого королю и нужны были и Вишневецкие, и, особенно, Мнишки.

               Третий игрок польских дел – католический нунций Клавдий Рангони и стоящий за ним папский престол. Когда одно из самых больших и мощных восточноевропейских государств – Речь Посполитая – исповедует, в массе своей, католичество, а его монарх – воинствующий католик, обративший свой взор (пока что не меч) против «отколовшихся» протестантов Швеции и «упертых ортодоксов» Московии, грех не воспользоваться ситуацией для укрепления своего влияния на эти территории. Но, опять же, не впрямую: как бы ни был воинственно настроен король, Папа прекрасно понимает, что королевская власть в Речи Посполитой держится исключительно на компромиссах и веротерпимости ее частей, в том числе и густонаселенных православными подданными. Позиция папского престола тут схожа с королевской, но по другим причинам: да, поддержать надо, но так, чтобы не спровоцировать католико-православный конфликт. То есть, не ставить условием поддержки Самозванца переход Московии в латинскую веру, нет, конечно – сделать это невозможно: даже в польско-литовской унии этого у папского престола не вышло. Но вот потребовать, в обмен на поддержку, от Самозванца равных прав в будущей Московии для католиков с православными – отчего же нет? Ровно так, как в Речи Посполитой. Опять же, в случае успеха и при выполнении этого, никто не заподозрит папский престол в несвойственной ему по уставу политической деятельности: ничто же не мешает Самозванцу самому принять законы и нормы веротерпимости на подконтрольной ему территории безо всякого влияния Папы извне? Тут представляется особенно интересным, что ни в настроениях короля, ни в рассуждениях папского нунция, реальное происхождение «царевича» не играет никакой роли: он мог быть кем угодно, лишь бы его претензии на московский трон были бы хоть немного реальными, в смысле, исполнимыми. О том, кем был Лжедмитрий на самом деле, мы поговорим ниже, но и нам, как и королю, как и нунцию, это не сильно важно. Хотя нам безусловно важно то, что для обеих сторон «верхнего треугольника» существенно необходим Мнишек, как проводник идеи и того, и другого. Как необходим он и для нейтрализации жесткой позиции канцлера в Сейме.

               А в «нижнем треугольнике», там, где Ежи Мнишек, дочь его Марина и, собственно, названный Дмитрий, расклад такой. Самозванец, похоже, к тому моменту принял для себя решение идти к своей цели в виде московского трона, используя любые средства и не останавливаясь ни перед чем. На данном этапе ему нужны союзники – во-первых, собственно воины, «гвардия», на которую он сможет опереться при формировании своих «войск». Он пока еще не понимает, какую поддержку он получит, когда войдет в Московию; какое количество и, самое главное, качество царских войск перейдет к нему. Но он точно знает, что будет изрядная часть беглецов, бедноты и прочих «ополченцев», организовать и обучить которых и должны будут эти самые «гвардейцы». Их надо будет вооружить, их надо будет кормить, и на это ему нужны деньги, во-вторых. А взять этих гвардейцев и эти деньги он может только в одном месте, - у польских и литовских магнатов, Вишневецких и Мнишков. Таким образом, Ежи Мнишек оказывается нужным и для тех – короля и духовенства, и для другого – Самозванца.

               А у Ежи Мнишека появляется шанс «разрулить» свои финансовые проблемы. Собственно, он уговаривает короля отсрочить исполнение своих прежних долговых расписок до того момента, когда Самозванец не займет московский трон. И тогда король получит свои деньги «натурой»: короне отойдут московские Северские земли, Чернигов и Смоленск. Но не все, - Мнишек не был бы столь влиятельным, если бы не умел торговаться, – а только половина; второй половиной Ежи Мнишек пополнит свои владения. Начинается то ли торг, то ли «челночная дипломатия»: уговорить короля на такую сделку – полдела. Вторая половина – получить от Самозванца «юридически обязывающую» бумагу-согласие. Собственно, для Самозванца это – плата за введение его в высший королевский круг с гарантией поддержки монархом. Самозванец на это идет с лёгкостью – обещать ведь не значит жениться (ой как двусмысленно, у нас же еще Марина есть; сюжет ведь о ней, а не об игре ее отца в авантюрном спектакле с королем Польши и будущим царём Московии). В конце концов, Северская земля, Чернигов и Смоленск еще далеко и пока не принадлежат Лжедмитрию, а король – вон он, в Краковском Вавеле, за 230 верст, что бы и не отдать ему Смоленск с Черниговом? Но одной словесной поддержки Самозванцу мало. Поддержка Лжедмитрию нужна действенная: ему нужны деньги на наемников, ему нужно оружие, ему нужна артиллерия. Торг продолжается, и Самозванец в обмен на Чернигов, Смоленск и Новгород-Северский, с Путивлем в придачу, требует обеспечить себе бюджет будущей военной операции. Теперь думает Мнишек. Он направляет соответствующее письмо королю, а тот тоже не лыком шит, тоже торговаться умеет: у Мнишека же в управлении Самборские королевские земли… Ну вот и источник: Мнишеку поручается финансирование Лжедмитрия за счет доходов короля от владений Самбором; теперь король согласен эти средства употребить на поддержку авантюры названного Дмитрия вместо содержания Сандомирской резиденции. А реализовать этот план и должен Ежи Мнишек.

               Ситуация выглядит идеальной для всех трех (король, Лжедмитрий и Мнишек) игроков: формально, корона ни причём; поддержка Самозванца - частная инициатива Мнишека, который всё организует, финансирует и ведет все дела с Лжедмитрием. Мнишек получает списание прежних долгов в обмен на мифическое приобретение земель короной в будущем, а средства от Самбора, которыми он и раньше распоряжался по своему усмотрению под флагом содержания Сандомирской резиденции, так и остаются в его распоряжении, но теперь под флагом поддержки нового московского претендента на трон. Разве что, теперь их надо не все тратить на кутежи, что-то надо бы и названному Дмитрию выделить на его столь нужное и полезное дело. А Самозванец получает то, что хотел: поддержку (формальное невмешательство, а фактически – попустительство при создании «частной армии») короны и средства на формирование первоначальной военной дружины – костяка этой армии – от Мнишека. В таком объеме, который Мнишек посчитает возможным выделить из своих кутежей и развлечений. Потеря земель его вряд ли волнует: Лжедмитрий так охотно идет на все территориальные уступки, что все исследователи единодушны в том, что никаких обещаний перед короной Лжедмитрий исполнять не собирался изначально. Единственное обещание, которое он выполнит перед поляками, будет как раз обещание жениться на Марине. Подумав еще немного и посчитав траты на будущую поддержку будущего зятя, Мнишек добавляет в финансовый расклад еще один пункт: те деньги, что потратит Мнишек на обеспечение похода Лжедмитрия, должны быть Самозванцем безусловно возвращены по вступлению последнего на трон и получению доступа к московской казне. Вот вам характер Ежи Мнишека: тратить он будет деньги короны, а возвращать их новый царь будет ему лично. Но и этого мало: в качестве «бонуса» Мнишек требует от Лжедмитрия еще и огромной суммы – в миллион злотых. Лжедмитрий ненадолго задумывается, но соглашается, ставя в ответ встречное условие: да, миллион. Но тогда Марина должна выйти за него замуж. Теперь задумывается Мнишек. А потом соглашается, но с новым условием: тогда еще Новгород и Псков должны быть переданы в личную собственность Марины с правом пожизненного владения и дальнейшего наследования. Все материальные и территориальные условия исполнимы в одном единственном случае, - случае восшествия Самозванца на московский престол. Но тогда и Марину Ежи Мнишек соглашается «передать» Лжедмитрию только при исполнении этого же условия. Разве что, обручиться можно несколько раньше, но стать женой, делить трон и ложе Марина сможет только по утверждении на троне названного Дмитрия, и ни часом раньше.

               Надо сказать, что все эти переговоры - часть большой подготовки к аудиенции Самозванца у короля, «настроить» которого и берется Мнишек. Для этого он подолгу разговаривает с Лжедмитрием, «настраивая» его самого на то, чтобы тот давал любые обещания и вел разговор с Сигизмундом так, чтобы выполнить одну единственную задачу – не вызвать отторжения у короля в минимуме, а в максимуме – понравиться. И если это «в максимуме» произойдет, то следующим ходом будет аудиенция у папского нунция, где можно заручиться поддержкой не только духовной власти Польши, но еще выше, - самого Папы.

               Но сначала надо еще с папским нунцием разобраться, тем более что женитьба на католичке Марине – определённый камень преткновения. Но с женитьбой я пока забежал вперед. Нунций. Здесь Лжедмитрий снова, по наущению Мнишека, идет по пути любых обещаний. А в знак своего принятия плана Ежи Мнишека делает «шаг доброй воли» - переходит в католичество в соседнем с Самбором монастыре. Это решение крайне трудно и опасно для Лжедмитрия; вряд ли по морально этическим соображениям, - мы увидим позже его реальное отношение к вероисповеданию. Но тут самое главное противоречие – ортодоксальная Московия. Если кто и когда узнает о том, что Самозванец перешел в католичество, на московском троне ему не бывать. Но без этого шага ему будет сложно понравиться королю и практически невозможно получить поддержку папского престола; да и женитьба на католичке Марине будет под вопросом. Оно, конечно, и в Московии будет задан вопрос о вере будущей царицы, но это пока можно и отложить. Принятие католичества совершается Самозванцем в тайне, в такой строгой секретности, что знают о том лишь двое: католический духовник и Ежи Мнишек. Собственно, делается это именно для последнего, а с первого берется клятва хранить секрет пуще всяких других тайн, причем особенно – от православных Вишневецких. А Мнишек и сам не будет его распространять, понимая, что утечка этого секрета может обратить всё, так тщательно задуманное и спланированное, в прах. Но три человека должны этот секрет всё равно узнать, это те, для кого этот шаг предназначен. Король, папский нунций и Марина. Забегая вперед: так это и осталось бы тайной, если бы не было положено на бумагу. А крестить в католичество Лжедмитрия будет бернардинский монах Франтишек Помасский; впоследствии он будет сопровождать Марину во всех ее московских похождениях, станет ее духовником, а в короткий период ее успеха и долгий период заточения в Ярославле будет главным духовником всех поляков, попавших в московскую переделку.

               <Тут надо сказать пару слов о процедуре перехода православных в католичество и наоборот. Разными христианскими конфессиями этот акт предписывается делать по-разному. Католики едины во мнении, что человек, будучи единожды крещен в христианскую веру, с погружением (полным или частичным) в воду, в повторном крещении не нуждается: акт уже совершен, а кем он был выполнен – не так важно. Более того, повторное крещение католиками не допускается. Католики признают и все таинства (крещение, миропомазание, венчание), пройденные «претендентом» еще в православии. Единственное условие – нужно просто принять католичество и заявить об этом, а в беседе с духовником тот сам поймет, насколько заявление искренне. И всё. Впрочем, в описываемые времена иногда это сопровождалось исповедью и миропомазанием. А вот при переходе из католичества в православие все несколько сложнее, и единой позиции тут нет. Ряд «либеральных» представителей православного духовенства допускают упрощенный переход в православие путем публичного отказа от «католической ереси» и последующего миропомазания, но большинство консервативных представителей требуют прохождения процедуры крещения заново в полном объеме. Собственно, это и стало камнем преткновения для Марины: ее венчание на трон в Москве сопровождалось лишь устной декларацией о приверженности православию, тогда как абсолютное большинство московитов, и церковников, и мирян, восприняли это, на фоне соблюдения Мариной католических по сути обрядов, как отказ от перехода в православие, что стало фатальным для названного Дмитрия.>

               Аудиенция Лжедмитрия у Сигизмунда состоится 15 марта 1604 года и пройдет еще более успешно, чем это ожидалось действующими лицами и исполнителями. Лжедмитрий очарует короля и своей глубиной знаний христианских догм, и двора, и тонкостей политики и, главное, уверенностью в своей правоте и в том, что цель будет несомненно достигнута. А еще через несколько дней Лжедмитрия примет и нунций Клавдий Рангоне, которого также Лжедмитрий убедит и в отсутствии необходимости в приставке «лже-» перед своим именем, и в своей приверженности католичеству, с коим он, воцарившись в Москве, обязуется утверждать латинскую веру всеми силами, но постепенно, дабы не испугать и не отвадить от себя московитов. Клавдий Рангоне, написав в Ватикан о своем полном благоприятствовании претенденту, просит разрешение на прямую переписку будущему прозелиту московского католичества с Папой, для чего считает необходимым убедиться в его переходе в латинство. А как это сделать, когда переход был в тайне? Нунций решает повторить обряд инициации собственноручно, что и происходит 17 апреля 1604 года. А уже 26 апреля Лжедмитрий пишет письмо Папе, в котором он «лобызает ноги» Климента VIII и заверяет его в том, что по «восстановлении» его на московском престоле будет всячески стремиться к «воссоединению с церковью столь великого народа». Впрочем, и тут Лжедмитрий делает приписку, в которой просит «сохранить сиё до времени в тайне» [8].

               Еще одно обещание даст Лжедмитрий и королю, и Папе – войти в коалицию христианских государств против османов. Не просто войти, но возглавить и сделать это практически первым делом по восшествии на престол. Это даст дополнительные плюсы в отношениях короля и Папы к Самозванцу, но, похоже, заставит Мнишека «включить прагматизм»: все же первоочередные дела, по его мнению, должны быть иными – миллион, Северская земля, женитьба, которая, по сути - размен Пскова и Новгорода на Марину. А чтобы всё это не забылось, текст договора надо положить на бумагу, подписать в двух экземплярах и убрать в надежное место. И да, вот еще что Мнишек забыл: по получению Лжедмитрием трона в Москве, его Марине придется туда ехать, а эти расходы никак не учтены. Миллион миллионом, а деньги на проезд – отдельной статьей. Вот как. Договор подписывается 25 мая Ежи Мнишеком и названным Дмитрием Ивановичем, а 12 июня дополняется перечислением входящих в Смоленскую и Северскую земли территорий, предназначенных к передаче короне. Такая педантичность Мнишека подведет Лжедмитрия: при его аресте в Кремле текст договора будет найден в оказавшемся ненадежном месте под матрацем его ложа, и договор станет достоянием московитов: он будет прочтен на Лобном месте для убеждения московитов в правильности низвержения и казни кратковременного монарха-расстриги.

               Во всей этой истории Марина, получается, играет роль приманки и разменной монеты в выстраивании сугубо коммерческих отношений Мнишека и Самозванца. Но какую роль реально играла Марина Мнишек в тот период? Был ли влюблен в нее названный Дмитрий, хотя бы немного, пусть даже не настолько, чтобы подвигнуть Пушкина предположить об его «открытии второго порядка», - дескать, Марина «должна знать всю правду и идти на московский трон с открытыми глазами»? И что чувствовала к Самозванцу сама Марина? И если договор ее отца с ее женихом – подлинник, доступный для изучения, то о чувствах этой пары нам не может быть достоверно известно, поэтому давайте строить предположения, попутно критикуя их правдоподобность.

               Что касается Лжедмитрия, то определенная его симпатия к Марине, в общем-то, небезосновательна и даже легко прослеживается. Но это вполне понятно: какую бы версию его происхождения вы ни взяли, везде он – отшельник, долго скитающийся по разным землям и периодически подвизающийся в монастырях и сектах. Увлечение юной красоткой вполне понятно и физиологично, однако также понятна и отмеченная рядом очевидцев его падкость до женского пола вообще, вылившаяся, в том числе, и в то, что Ксения Годунова стала в прошлом сюжете его наложницей. Эта падкость, похоже, не была столь уж страшной тайной, раз его русское окружение знало, что подарить господину на вступление в Москву. Но говорить тут о том, что Самозванцем овладело великое чувство по типу Ромео и Джульетты, Фёдора и Ирины или даже Сигизмунда Августа и Барбары, не приходится: московский трон Лжедмитрий полюбил несомненно сильнее юной Марины. В конце концов, я мог бы тут повторно процитировать Омара Хайяма, как в первом сюжете, но не буду, пусть лучше скажет Зигмунд Фрейд: «Любящий многих знает женщин, любящий одну — познает любовь».

               В отношении чувств Марины к названному Дмитрию – и того меньше. Конечно, юная Марина могла быть увлечена внезапно появившемся в ее поле зрения «принцем». Увлечена, но вряд ли очарована: конечно, Самозванец – неординарный, эрудированный и где только не побывавший молодой человек, опять же, принц. Но вряд ли «на белом коне». Что касается внешности, то вряд ли его можно назвать красавцем, хотя, конечно, и не чудовище, разве что с бородавкой на правой стороне носа. Но вот интерес своей необычностью он, конечно, мог вызвать. И тут, скорее, в ход вступают иные чувства: далекая сказочная Московия, царицей которой у нее есть шанс стать, с ее несметными богатствами, невообразимыми просторами и экзотическими нравами. Последние потом станут для Марины неприятными и даже отталкивающими, но пока это воспринимается как экзотика. Да еще и отец, Ежи Мнишек, всячески расписывает прелести ее будущего пребывания и царствования в Москве. Я думаю, что главную роль в том, что она ввязалась в эту авантюру, сыграли, конечно, чувства. Но чувства не любовные, к лжецаревичу, а предчувствия нового, неведомого, удивительного и сулящего такие перспективы, которые даже представить себе невозможно. Иным словами, как Лжедмитрием движет любовь к стремлению на трон, а Марина тут весьма привлекательный, но лишь сопутствующий главному чувству субъект, так и Мариной движет чувство стремления к неизведанному великолепному, а Лжедмитрий – проводник, способный привести это стремление к реализации.

               Конечно, рассуждать о чувствах главных героев нужно осторожно. Но косвенное подтверждение этому в их дальнейшем совместном поведении: будь они влюблены друг в друга, разве что-то заставило бы их провести самое опасное и тревожное время порознь? Будь Лжедмитрий по уши влюблен в Марину, разве он не нашел бы способа забрать ее с собой сразу? Будь Марина влюблена в названного Дмитрия, разве она не «увязалась» бы с ним в столь далекую и загадочную Московию? Но нет; оба они принимают план отца и тестя и безропотно исполняют его порознь. Более того, даже взойдя на московский престол, Самозванцу придется томиться еще некоторое значительное время ожиданием приезда суженой.

               Собственно, подписание всеобъемлющего договора об отношениях между Мнишками и Самозванцем со взаимным обязательством Марины и Лжедмитрия заключить брак по восшествии последнего на трон, можно однозначно считать и фактом помолвки Марины и названного Дмитрия. И дата этой помолвки, дата договора – 25 мая 1604 года. Кстати, тут забавно, что договор был составлен на двух языках, в двух вариантах, которые Самозванец подписал по-разному: польский текст – по-польски, русский – по-русски. Под польским вариантом стоит уверенная и размашистая подпись, тогда как в русском варианте лжецаревич … делает ошибку в своем имени, которую исправляет с помаркой. Собственно, этот эпизод, а также отмеченное многими наблюдателями стойкое неумение Самозванца креститься по-русски, ставит большой и жирный вопрос к общепринятой нынче исследователями версии, отождествляющей Самозванца с беглым русским монахом-расстригой Григорием Отрепьевым. Уж что-что, а креститься-то монах должен был бы уметь на уровне рефлексов.

               С момента подписания этого договора Лжедмитрий вместе с Мнишеком начинают подготовку к «экспедиции»; Мнишек собирает из искателей приключений и наёмников отряд в полторы тысячи человек, а Лжедмитрий активно переговаривается с привлеченными слухами и начинающими прибывать в Самбор казаками и другими потенциальными сторонниками. Среди прибывающих оказываются и «сопутники» Самозванца по его скитаниям в Московии и Киеве - монахи, Варлаам Яцкий и Яков Пыхачев, пытающиеся убедить окружающих в том, что Дмитрий никакой не Дмитрий, но Мнишек пресекает это на корню: старца Варлаама сажают в тюрьму, а Якова Мнишек казнит. Самое интересное, что, когда Мнишек-отец уже будет в составе войск Лжедмитрия в Московии, именно Марина Мнишек распорядится отпустить старца Варлаама на свободу, и тут проявится качество будущей царицы Марины, о котором те, кто ее считают отъявленной авантюристкой, предпочитают умалчивать. Милосердие. А оно будет присутствовать вместе с ней и на ее троне, и ее заступничеством будет сохранено еще немало жизней. В поход из Самбора новое сформированное войско «царька» и Мнишека выйдет 15 августа. Наличие в войске большого числа русских сторонников новоявленного «царевича» трансформирует имя и его покровителя; с этих пор Ежи станет в русскоязычной части лжедмитриевой публики Юрием, да так им и останется. А Марина станет Мариной Юрьевной.

               Выйдя в поход, Юрий Мнишек попытается снова заручиться поддержкой канцлера Яна Замойского, но тот в своей манере снова резко ответит: «Кость падает иногда недурно, но бросать ее, когда дело идет о важных предприятиях, не советуют». Дальнейший ход движения войск Самозванца известен и описан (частично даже нами в прошлом сюжете); приводить его тут я не буду. Путь был сложен и чередовался не только необъяснимыми победами, но и внушительными поражениями, как например, под Добрыничами в конце января 1605 года. Кстати, тогда в Варшаве собрался Сейм, предложивший такую трактовку позиции короны: «Всеми силами и со всем усердием… принимать меры, чтобы утишить волнение, произведенное появлением московского государика, и чтобы ни королевство, ни великое княжество Литовское не понесли какого-либо вреда от московского государя, а с теми, которые бы осмелились нарушать какие бы то ни было наши договоры с другими государствами, поступать как с изменниками»[9]. Но такую формулировку заблокировал король, наложив на нее вето, преодолеть которое Сейм не смог. А Самозванец тогда закрылся в Путивле и сделал ставку на казаков: в отличие от рыцарей Юрия Мнишека, сражавшихся на стороне Самозванца как наёмники и не терпевших никакой задержки жалования, казаки могли не только потерпеть с оплатой, но, при ее отсутствии, раздобыть плату сами, не гнушаясь грабежами и убийствами местных жителей. Впрочем, и царские (годуновские) стрельцы не гнушались этим в еще большей степени, тем более, когда это (отъем жизней и имущества) делается именем великой цели, причем и теми, и другими. Нам же интереснее то, что происходит с будущей царицей.

               А вот о Марине за весь тот период с 15 августа 1604 года, когда войско Самозванца и Юрия Мнишека покинуло Самбор, и до 20 июня 1605 года, кода Лжедмитрий войдет в Кремль новым царем, никаких известий и нет. Кстати, Юрий Мнишек несколько раз покидал расположение войск Лжедмитрия, причем в самые сложные и острые периоды противостояния. Тогда он сказался то больным, то столь высоким шляхтичем, что без него на Сейме никак не обойтись. Но всякий раз, когда Юрий и Лжедмитрий разделяются, между ними начинается переписка. Кроме того, за этот почти год военных действий Лжедмитрий пишет целый ряд писем, в том числе три из них непосредственно адресованы Папе. И только в сторону Марины не улетает ни одной весточки. Как нет и встречных или ответных писем от Марины. Весьма странное поведение влюбленной и обрученной пары, если только не предположить, что влюблены они не друг в друга, а в некий замысел. Причем замысел, несколько различающийся относительно друг друга, иначе они и тут бы обсудили его эпистолярно. Нет, как мне кажется, ничто так не доказывает то, что Марина и Самозванец каждый сам за себя, как факт отсутствия этой переписки.

               Войдя в Кремль 20 июня, уже через месяц, 21 июля, Самозванец венчается на царство в Успенском соборе Кремля. Но еще до венчания на царство и даже до вхождения в Москву, Самозванец 25 мая отправляет гонца к покинувшему в очередной раз войско Мнишеку с приглашением его, а также супруги воеводы Софьи Головчинской и старшего сына Мнишков Станислава на свою коронацию, попутно прозрачно намекая, что и невесту пора уже начинать доставлять, поскольку за коронацией, согласно договора, неминуемо должна последовать и свадьба. Но, что примечательно, среди приглашенных на коронацию царя в Москву Мнишков, Марины нет.

               Известие о занятии трона «Дмитрием Ивановичем», несмотря на долгое ожидание этого события, застало посвященных в тему игроков врасплох и вызвало определенный переполох в Самборе и Кракове. Похоже, что верили в это только Мнишки, да и то не на 100 процентов; все же остальные просто наблюдали: выгорит – будут дальше думать, а нет, так и нет. Но это случилось, и дальше предстояло исполнять договоренности. Снова начался спор, на этот раз – кто и что должен сделать первым. Заикнувшийся было об обещанных территориях Мнишек сразу же был поставлен новым царем на место: «Э, нет. Марину вперед! Дескать, вот я на троне, как обещал. Теперь вы мне Марину, как обещали вы. А уж потом – я вам Чернигов со Смоленском - короне, - а милой моему сердцу Марине - Новгород и Псков» [не цитата]. В результате перепалки-переписки решили начать с самого простого, с миллиона. Но, опасаясь, что миллиона Самозванец может лишиться, а Марину взамен не получит, Лжедмитрий и тут идет по пути профессиональных торговцев, - посылает вперед 300 тысяч Юрию с припиской, что остальное торжественно вручит ему лично, на свадьбе в Москве. А потом, подумав, досылает еще 50 тысяч, на переезд.

               Но переезд затягивается и после получения трехсот пятидесяти тысяч: есть еще одна проблема. Да что там проблема, целый конфликт, межконфессиональный. Отправив Марину сейчас же в Московию, папский престол и королевское католическое рвение тут же получат по носу: в Московии Марину точно обратят в православие, и религиозная часть договоренностей канет в Лету. В какой конкретно голове родилось реализованное позже решение, сказать трудно. Но опять очень похоже и на духовенство, и на Мнишков, причем на этот раз – не без прямого участия Марины. Провоцирует этот шаг и настойчивость Лжедмитрия, требующего к себе Марину и грозящего в случае задержек «перестать жениться», а попутно намекающего на то, что всё это вместе ставит под вопрос и запланированную совместную акцию против турецких османов, поскольку никак он не может выполнить своих обязательств, пока другая сторона не выполнит своих. А для ускорения процесса направляет Сигизмунду посольство во главе с думным дьяком и главой Посольского приказа Афанасием Ивановичем Власьевым, снабженным богатыми дарами и неограниченными полномочиями для выполнения цели – доставки суженой к законному мужу в Москву.

               Решение, устраивающее всех, кроется в удивительной возможности, предоставленной католической церковью для таких случаев: венчание perprocura, «через посредника» или «по доверенности». Чтобы придумать такой ход, надо разбираться в тонкостях разночтения ортодоксальных и латинских канонов, поскольку католиками такой брак признается, а вот православными – нет. Стало быть, заочное венчание по католическому обряду для католиков будет нести главное, определяющее значение, и все в Речи Посполитой будут знать, что Марина Мнишек выйдет замуж за русского царя, оставаясь в католической вере, что сделает ее легитимной и на троне. Тогда как в Московии будут ждать будущую царицу, которой Марина Юрьевна станет уже в Москве, венчаясь там по принятым в Московии канонам. Но для католиков это будет уже не важно, как и для московитов будет неважно всё то, что происходило с Мариной до прибытия ее к трону. Впрочем, для этого не обязательно знать тонкости двух конфессий: возможно, читатель помнит, что такой прецедент уже был создан нашей историей, когда Софья Фоминична Палеолог в 3-м сюжете заочно (perprocura) венчалась с Иваном III, роль которого при папском дворе блистательно исполнил Иван Фрязин.

               В таком раскладе довольны все. Сигизмунд III не просто дает согласие на такой брак, но изъявляет желание на нем присутствовать, и 22 ноября 1604 года это венчание происходит в Кракове, на Рыночной площади, в доме ксендза Фирлея (родственника Мнишков), а проводит ее краковский кардинал Бернард Мацеевский, двоюродный брат Юрия Мнишека, в присутствии папского нунция. Почему не в Вавельском замке? Ну, так пока Сигизмунд еще держит некоторую дистанцию, хотя от души веселится на свадьбе и даже, по заведенному обычаю, отплясывает с новоиспеченной московской царицей. В Польше все считают это действие венчанием, тогда как московский посол Афанасий Власьев искренне верит, что присутствует лишь на помолвке, после которой увезет Марину Юрьевну на ее настоящую свадьбу в Москву. Из-за этого с послом случается ряд казусов, которые поляки склонны считать дремучестью московита, тогда как последний просто чтит московские, отличные от польских, традиции. Например, когда звучит кульминационное «Veni Creator» («Пришел Создатель») и все присутствующие в религиозном порыве встают на колени, Афанасий Власьев (правда, вдвоем с присутствующей тут протестанткой, шведской принцессой Анной, сестрой короля) остается возвышаться над коленопреклоненной массой. Или когда кардинал задает, в общем-то, риторический вопрос жениху (представленному доверенным лицом), не обещался ли великий царь кому другому, посол отвечает не совсем каноническое «А почём я знаю? Мне он не сказывал». Правда, как истинный дипломат, сразу поправляется: «Если бы обещал, то не послал бы меня сюда». И когда настаёт торжественный момент подставить палец для кольца, посол лишь открывает коробочку, в которую кардиналу приходится венчальное кольцо опустить, при этом Власьев делает такие изощренно-грациозные движения, дабы не дотронуться до кольца, что народ в шоке. Любому московиту было бы понятно, что делает он их с единственной целью – не коснуться рукой царского сокровища, дабы не осквернить. Но московитов тут нет (хотя свита посла огромна – 200 человек), а полякам – не понять, хохочут. И танцевать вместо жениха с царицей посол отказывается напрочь: разве может холоп дотронуться до царской невесты в отсутствие благословления на то самого царя?

               Красочное описание этой свадьбы приводят практически все исследователи, а в упомянутой книге Козлякова из серии ЖЗЛ оно занимает почти пять страниц. «Ничего более яркого не происходило (да, наверное, и не произойдет) в жизни Марины Мнишек» [10], напишет Козляков по завершении описания этого ритуала; рекомендую посмотреть, дабы окунуться в красочность обряда.

               В самом конце праздничного действия на сцену выходит мать Марины, Ядвига Тарло. Будучи (или сказавшись) больной, она принимает новоявленную царицу московскую в своих покоях, где, на пару с шведской царевной Анной, они долго наставляют Марину Юрьевну, а московский посол Афанасий Власьев, тактично отойдя в другую комнату, дает указание свите приготовить богатейшие подарки матери царицы. Еще через день Афанасий вновь посещает дом царицы, и свидетель этого посещения, автор «Дневника Марины Мнишек» отмечает, что посол соблюдает по отношению к Марине этикет общения с царицей. Десять дней новоявленная царица проводит в Кракове, после чего, сопровождаемая многочисленной ликующей людской массой, отбывает в имение кардинала Прондик (Промник?) Белый. И это тоже интересный штрих к позиции короля. На эти дни назначена свадьба самого короля, и, скорее всего, королевский двор специально удаляет московскую царицу Марину от этого действия; в противном случае, ей пришлось бы по этикету оказывать царские почести, чего Сигизмунд делать пока не спешит. Его новая жена – эрцгерцогиня Констанция Австрийская, а приплетать еще и австрийский двор к смутным московитским делам – дело непредсказуемое. Но и у Марины есть свой резон: она, конечно, стала московской царицей в Польше, но в Москве-то пока нет, и как московиты отнесутся к тому, что их будет представлять особа, которую они еще на трон не возвели, вопрос тоже непростой. Вряд ли Марина или Юрий Мнишки успели обсудить такой потенциальный конфликт с Самозванцем; скорее, такое решение принято самой Мариной. А если это так, то в этот момент Марина Юрьевна впервые демонстрирует государственный подход к тронным делам, превращаясь из статиста и «пешки» в игре вершителей политики в ее (политика) полноценного участника. А Сигизмунд, отстранив (или согласившись с таким отстранением) Марину от участия в своей свадьбе, московитскому послу приглашение на нее посылает. Смотрите как интересно для тех современников событий, кто разбирается в тонкостях придворной интриги: Сигизмунд одним действием дает понять, что он одновременно и не участвует в московитских делах, и сохраняет столь огромное влияние на эти дела, что может определять статус Москвы при его дворе, распоряжаясь «уровнем» представительства Московии на важнейших коронных мероприятиях.

               Получив известие о состоявшемся венчании, Лжедмитрий начинает торопить своего тестя с отъездом из Польши, но Юрий Мнишек явно притормаживает этот отъезд, прозрачно намекая, что ему, даже с учетом переданных средств, с долгами расплатиться не удалось. Самозванец же требует отъезда, требует его настойчиво и уже в выражениях на грани дозволенных дипломатией, но получает от Мнишека подобающий ответ. Мало того, что по долгам надо платить, так еще и слухи ходят о связи московского царя с Ксенией Годуновой, что, по мнению тестя, компрометирует Марину настолько, что она может и вовсе отказаться от поездки.

               Все современники, описывая характер названного Дмитрия, согласны в том, что он крайне вспыльчив, но и крайне отходчив. Сколько раз во гневе он приказывал примерно наказать, а то и казнить обидчика, но не успевала стража вывести опального визави из царских покоев, как он его прощал. Также происходит и здесь: вослед за гневным письмом с наказом поторопиться, летят курьеры с богатыми дарами Мнишкам. Мало того, что еще одна треть обещанной суммы передается Мнишкам, но еще и подарки составляют целый обоз. Причем, в этот раз подарками царь осыпает Марину: только на образе Иисуса и Марии 96 алмазов, а еще и цепь червонного золота с бриллиантами, которых, как подсчитал скрупулезный Мнишек, 136. А зная особую любовь Марины вплетать в волосы усыпанные жемчугом нити, Марине дарится ларец, наполненный ровным жемчугом «наподобие гороха». Впрочем, получат эти подарки Мнишки уже по пути в Московию, и им придется их привезти обратно в «страну происхождения», а после убийства лжецаря и ареста Марины и Юрия их конфискуют обратно в казну.

               Пока обоз царицы и ее отца медленно и печально шел по литовским заснеженным полям и лесам, между Москвой и Краковом шла интенсивная переписка. 14 января 1606 года к королевскому двору прибыл московский гонец Иван Безобразов с царскими грамотами Сигизмунду, но, как стало впоследствии известно, вез он с собой и иную, тайную миссию. Шуйский и Голицын наказали Безобразову встретиться с литовским канцлером Львом Сапегой и передать ему, что они крайне недовольны новым царем и думают, как бы его сместить. И ничего не видят лучшего, как предложить занять московский трон королевичу Владиславу. Всё это вскоре и произойдет, хотя не совсем так: свергнет Лжедмитрия сам Шуйский, а королевичу придется немного постоять в смутной очереди. А сиё известие нас должно навести на мысль, что убийство Лжедмитрия – не стихийная вспышка боярской ненависти, поддержанной народом, но спланированная очередная авантюра этих непростых лет, созревшая в голове Шуйского, оказавшегося не меньшим авантюристом, чем Самозванец. Информация же, переданная на словах Безобразовым Сапеге, возымеет своё действие: король, раздумывавший над идеей лично посетить московскую свадьбу своей подданной Мнишек, от нее откажется. Вместо него корону будет представлять личный представитель короля, посол Николай Олесницкий, вокруг фигуры которого будут происходить уже последующие события. А Николай Олесницкий женат на Малгожате Тарло, родной сестре Ядвиги Тарло, матери Марины Мнишек.

               Пришедший на московский трон на волне ненависти к Годуновым и ожидания избавлений от кар небесных широкими кругами московского населения, Лжедмитрий поначалу вызывает у подданных, скорее, положительные эмоции. Лжедмитрий деятелен; он даже после обеда не спит, чуть ли не впервые в московских царских палатах. Вспыльчивость царя компенсируется его отходчивостью. В конце концов, он принародно дает клятву не мстить Годуновым и никак не отыгрываться на их приверженцах, и клятву эту исполняет. Он – прекрасный оратор, и в своих выступлениях он очень ясно дает понять, что считает поддержку Годунова, даже и вооруженную и против него самого, лишь необходимостью следовать присяге, полученной Годуновым воровским путем. Это несомненно действует положительно на его восприятие населением. Впрочем, есть и настораживающие народ нюансы, которые пока не являются определяющими, но, накопившись, свою роль сыграют.

               Лжедмитрий, оказывается, церковные каноны соблюдает весьма формально: пост блюдет только на людях, а так – позволяет себе всё, что хочет. Пригласил к себе музыкантов, которые играют ему ежевечернее, а иногда и отплясывать начинают без праздников и поводов, как простолюдины какие-то и нехристи. В церковь ходит, но без какого-то особого рвения, «для галочки». К иконам прикладывается с подчеркнутой необходимостью и весьма небрежно, а как крестится – больно смотреть. Как-то не по-нашему, что ли… Одежду предпочитает польскую, прямо заявляя, что оттого лишь, что та менее стеснительна, а попросту – удобна. Но самое главное – приближает к себе не тех, кого надо бы по происхождению и по заслугам, а тех, кого считает нужным. И среди ближайших помощников царя появляются молодые, ушлые, безродные «выскочки». Но и этого мало: поляков он на службу берет охотнее, впрямую объясняя это обиженным отодвинутым боярам их лучшей образованностью и более острым умом. И уж самое ужасное то, что царь не обращает никакого внимания на веру этих новых помощников; есть среди них и католики, и православные, и нет до того царю никакого дела. А когда ему на это указывают бояре, - отговаривается в стиле игумена Печерского монастыря, дескать, пусть верят во что хотят, делали бы дело справно. Неслыханно, ведь, да? И подозрительность начинает расти. Возможно, этот царь вошел бы в нашу историю как реформатор мешающих развитию косности и запредельного консерватизма. А может и нет, поскольку очень часто поначалу новые правители демонстративно либеральны к подданным, но не по внутренним убеждениям, а оттого лишь, что наметили постепенно закрутить гайки пуще прежнего. Но в любом случае его правление могло быть долгим и небесплодным, если бы не появление Марины Мнишек, заслонившее плюсы и выпятившее подозрения.

               Выехавший раньше Мнишков из Кракова Власьев ждет последних в Слониме, дабы торжественно встретить на московской земле. Но Мнишки не спешат: 15 января посол получает известие, что они еще не выехали. И тогда сам посол пишет гневное письмо: царь ждет царицу к Масленице, и это край: дальше – Великий пост. Да еще и распутица на носу. Но Мнишки не торопятся, они ждут следующего известия. Из положения с повторным венчанием Марины в Москве по православному обряду надо как-то выходить, и тут Юрий Мнишек решает действовать прямо: запросить у папского престола разрешение на причастие Марины православным священником. А ответа нет, вот Мнишки и не едут. В путь свадебный обоз выйдет из Прондика лишь 26 января. Но вновь остановится, достигнув Самбора. Здесь, в Самборе, она сама, а потом и присоединившийся к ней отец, начнут формировать свиту; Марина сама съездит к бернардинцам, и к кортежу присоединится священник монастыря. Окончательно в дальнюю московскую дорогу Мнишки тронутся 2 марта, когда уставший сидеть в Слониме посол Власьев не выдержит, вернется в Самбор, и станет подгонять воеводу Мнишека в своем «дремучем московитском стиле», соблюдая при том все церемониальные тонкости в отношении его дочери. Кортеж движется медленно и «со всеми остановками»: в Люблине они останавливаются на неделю, к Слониму прибывают на Страстной неделе и остаются отпраздновать католическую Пасху, в Несвиже не могут отказать Раздвиллам погостить у них несколько дней. Понимая, что к Великому посту им никак не успеть, уже и названный Дмитрий перестает их торопить, предлагая, в таком случае, «переждать» пост на подступах к Москве, дабы не вводить подданных в искушение. Правда, перед тем Мнишкам придет письмо, отправленное Самозванцем еще в день их выезда из Самбора, где во гневе он напишет, что если те тотчас не выедут, то и в Москве его не застанут, поскольку сразу, как станут после распутицы дороги, он намерен выдвинуться в войска и готовить с ними турецкий поход. А после Троицы, пишет Самозванец, и вообще не стоит приезжать, ибо незачем. Впрочем, отправив письмо, царь, видимо, снова сменит гнев на милость, и напишет новое письмо, в котором свой гнев объяснит пылкой любовью к Марине и нетерпением ее увидеть: «Однако Бог тому свидетель, любезнейший мой родитель, что сие происходило не от злого сердца, но от одной скуки и по любви к вашей дочери и дому вашему»[11]. 18 апреля свадебный поезд пересекает литовско-русскую границу. Но перед тем надо было еще переправиться через Днепр под Оршей, а весенняя распутица и половодье уже вступили в свои права. Свадебному поезду пришлось наводить мосты, которые то и дело сносило вешними водами, но всё же и это препятствие было пройдено за несколько дней. Очевидцы пишут о запредельной трудности этого мероприятия, а последующие интерпретаторы приводят эту переправу, как факт неорганизованности самого поезда, но не спешите с выводами. Свадебный кортеж был огромен и включал в себя более двух тысяч человек: богатые Мнишки переселялись в новую страну навсегда, да еще и в статусе самых высокопоставленных ее новых обитателей. Фактически, переезжал весь будущий двор царицы и всё имение ее богатого родителя. Право дело, переправить столь крупный обоз (а две тысячи человек означает, что и лошадей примерно столько же) через полноводный Днепр с наведением мостов в считанные дни – это не задержка. Это, наоборот, молниеносная операция, свидетельствующая об исключительно чёткой ее организации, причем собственными силами: на границе поезд встречало только четыре московита.

               Тут нужно немного описать этот поезд. Во-первых, поезд этот – составной, из нескольких «вагонов». Отдельно идет двор Юрия Мнишека, он составляет 445 человек. Это главные силы, призванные обеспечивать безопасность всего предприятия, снабжать его продуктами и фуражом. И большая часть этих людей, кроме, собственно, свиты воеводы, – солдаты (в Польше их называли жолнерами). Следующий вагон – двор царицы. Здесь 251 человек, и это прислуга, фрейлины и все те люди, без которых приличная и знающая себе цену царица прожить не может. Дальше шли дворы шляхтичей «второго уровня» - Вишневецких, Тарло, Станислава Мнишека и так далее. Эти дворы – не в пример меньше, но все они одеты в походную гусарскую форму, в сопровождении пеших слуг и челяди. Перед процессией следуют католические монахи во главе со знакомым нам ксендзом Франтишеком Помасским, а завершают процессию музыканты с трубами и барабанами, периодически оглашающую округу своими неуемными звуками. И, как всегда это бывало, во все времена и до, и после, к кортежу присоединяются многочисленные купцы, везущие свои товары через неспокойные территории под усиленной царской охраной.

               21 апреля 1606 года свадебный поезд прибывает в Смоленск. Но еще раньше, на границе, двор Юрия Мнишека и двор царицы Марины меняются местами: пока они в Речи Посполитой, главным по статусу для поляков является коронный воевода. А вот в Московии главной становится царица. По моему скромному мнению, в этом месте она становится главной и во всем нашем сюжете.

               Московская земля встречает польский кортеж неожиданно благосклонно: вместо уже «полюбившейся» распутицы – ухоженные дороги, а на ручьях и реках – только что наведенные мосты. В деревнях любопытствующие выходят навстречу с хлебом-солью и тут же просят милостыню. Как считает автор «Дневника Марины Мнишек», делают они это в знак глубокого почтения по издревле заведенной традиции. В Смоленске царицу встречают уже первые воеводы – князь Василий Мосальский (тот самый из предыдущего сюжета) и боярин Михаил Нагой. После Смоленска к собственной гусарской охране поезда добавляется в таком же количестве охрана московская.

               После Смоленска дорога стала еще лучше, ее выровняли и замостили (!), но начинает сказываться усталость от долгой поездки, неминуемо сопровождающаяся разными несчастиями: то с печью поляки не справились и дом спалили, то при очередной переправе в реке утонули, а кто саблей себе палец отсёк. Оно, конечно, в таком войске без несчастных случаев не обойтись, но народ, как польский, так и любопытствующий московский, начинает воспринимать это как новые дурные знаки. А ко всему еще и стычки - «задоры» - начинаются между поляками, требовавшими к себе почтения и прислуживания по пути следования, и московитами, искренне не понимающими, чего это пришлые ведут себя, как хозяева. Царица-то понятно, но эти вот, которые с бубнами и плясками трубами и барабанами, да которые служат свои еретические мессы на площадях… Для того, чтобы не провоцировать местных жителей, Мнишки издают правила поведения и назначают судей: «Так как наши сурово с “москвой” обходились, – назначили судей и записали правила. Но тех правил не исполняли…» [12]. Православную Пасху, пришедшуюся в тот год на 28 апреля, Мнишки и их многочисленные сопровождающие встречают в Вязьме, где теперь уже поляки удивляются обычаям «москвы». Кроме собственно церковных торжеств, праздник сопровождается и гулянием, и наградами служилых, а из тюрем массово выпускают узников. А самое главное то, что, несмотря на праздник, московиты торопят поезд и не дают себе отдыха, заставляя и поляков следовать к столице максимально быстро. Собственно, настойчивость «москвы» и усталость Марины от долгого пути приводят к компромиссу: Юрий Мнишек отправляется вперед, а Марина, на правах главного лица, позволяет себе и оставшимся задержаться в Вязьме для отдыха. 4 мая 1606 года пан воевода Юрий Мнишек торжественно въезжает в Москву, где его приветствуют и встречают народ и служилые, часть которых одета, для большего почета гостям, в польские гусарские костюмы. Говорят, царь сам, одевшись простым горожанином, вышел встречать воеводу на улицу.

               А Марина на следующий день достигла Вязём – того самого Годуновского поместья. Да, вам могут встретиться другие даты. Этот день был 5-м мая по принятому в Польше календарю, тогда как по календарю, принятому в Московии, он был десятью днями раньше. Собственно, Вязёмы и были выбраны местом ожидания царицы, пока, окончив все свадебные приготовления, ее не пригласят в Кремль. А названный царь Дмитрий Иоаннович тем временем устраивает грандиозный прием в Кремле в честь тестя. На приеме присутствует патриарх и весь цвет духовенства, Боярская дума в полном составе, вся знать, а царь в парадном одеянии, со скипетром в правой руке, восседает на троне. Юрия Мнишека «допускают к царской руке», после чего тот говорит пламенную и вдохновенную речь, во время которой свободно говорящий по-польски царь «płacze jak bóbr», что в принятом историками переводе на русский означает «льёт слёзы ручьём», а не то, что вы подумали. Кстати, есть забавное наблюдение: бобры, которые, как известно, тоже плачут, наиболее часто (для наблюдателей, конечно) плачут именно от радости, когда в зоопарковой неволе бобра и бобриху соединяют вместе после вынужденной «передержки» в разных клетках. Так что польский аналог русского «лить слёзы ручьём» в данном случае гораздо точнее подходит к моменту ожидания царем радостного соединения с суженой.

               Говорят, что именно в этот момент, момент торжественного пира по случаю приезда тестя и пролития бобровых слёз, царь и впадает в эйфорию-экстаз, закончившийся вскоре трагедией для него самого: не в силах сдерживать радость от предстоящей, а потом и состоявшейся встречи и свадьбы с Мариной, царь даст волю эмоциям, на волне которых перестанет адекватно воспринимать окружающую действительность, даже когда его впрямую предупредят о заговоре. А пока, после пира, он закатывает совершенно невиданные в Московии развлечения, выдуманные им с необыкновенной изобретательностью. Пиры сменяют красочные «театрализованные» представления, балы чередуются прослушиванием «музыки», исполняемой привезенными с собой Юрием Мнишеком музыкантами. На пирах и представлениях царь меняет наряды, предпочитая шокировать окружение их польским фасоном, а когда пиры надоедают, придумывает иное развлечение – охоту, на которой собственноручно убивает медведя (кажется, подставного) рогатиной, а затем отсекает ему голову саблей. В промежутках между развлечениями царь не забывает и о Марине, которой в Вяземы ежедневно посылаются подарки, один круче другого, – ожерелья, отрезы парчи, драгоценные каменья. А однажды царь посылает невесте целый табун ногайских лошадей, которых удивленная Марина «передаривает» своим подчиненным «поштучно». Еще одна забота царя в этот момент – «царица-мать», Мария Фёдоровна Нагая, инокиня Марфа. Ее царь перевёл в Москву сразу после его вступления на престол. Мария Фёдоровна признала в Лжедмитрии своего сына, но монашеский постриг не позволил ей жить в царских хоромах, и она поселяется в Вознесенском монастыре Кремля. Собственно, Лжедмитрий в этот период практически ежедневно посещает «мать», в том числе и с тем, чтобы та взяла на себя подготовку Марины к московской жизни, обучению ее принятому в Московии этикету и прочим премудростям жизни в статусе московской царицы. Забегая вперед: инокиня Марфа несколько «переусердствует», как представляя юной царице московскую жизнь излишне аскетичной, что Марина даже впадет в «культурный шок» от зарегулированности и подчиненности канонам и обрядам монастырской жизни, которой Марфа будет настойчиво предлагать Марине следовать и во дворце, так и неудержимой, практически, материнской любовью. Впрочем, Мария Фёдоровна Нагая – весьма самостоятельный игрок на смутной сцене: признавая во всеуслышание Лжедмитрия сыном, она (как считается) тайно направляет Сигизмунду верного человека с информацией, что признала-то сына она ложно, «по политическим мотивам», а, на самом деле, царь не настоящий.

               12 мая (2 мая по московскому, юлианскому календарю) поезд царицы Марины торжественно въезжает в Москву. Сначала накануне приезжает челядь и обоз, и это тоже следствие исполнения сценария, - дабы не омрачить пышности великолепного поезда царицы видом сопровождавших ее повозок обоза и толп пешей челяди, число коей, как мы видели, исчисляется многими сотнями. Кто автор сценария въезда, нам неизвестно; вместе с тем, Марина уже начинает постепенно брать свою судьбу в свои руки, и очень вероятно, что это она сама так распорядилась порядком въезда свадебного поезда. Но первыми, во главе свадебного кортежа, в Москву въезжают королевские послы – помните – тот самый Николай Олесницкий, а также Александр Госевский. Только горожане на них не обращают особого внимания: оно, конечно, приковано к царице. А для въезда царицы в Москву Самозванец приготовил отдельный подарок – украшенную золотом и бархатом карету, запряженную 12 одинаковыми, «в яблоках», ногайскими лошадьми, которые были «белые с черными пятнами, как тигры или леопарды, которые были так похожи, что нельзя было бы отличить одну от другой» [13]. Волнение Марины понятно: мало того, что она в чужой и диковинной стране; мало того, что она царица этой страны, на которую возложены далеко идущие планы, в том числе, и религиозные, так еще и получен отрицательный ответ от папского престола на вопрос о возможности принятия причастия и миропомазания православным священником. Долгое ожидание этого ответа было связано с тем, что кардиналы колебались, и решение было отдано на Суд Инквизиции. Который решил, что такому не бывать, и что Марина должна оставаться католичкой не только в душе, но и на виду московитов. А как? И чтобы как-то унять это волнение, перед отъездом из Вязём она призывает к себе пастора, исповедуется и причащается чуть ли не впервые за всю свою долгую поездку. А от Папы приходит письмо (которое, конечно же, мы не знаем, в какой момент было получено Мариной, до или после въезда в Кремль), с благословением и надеждой, что Марина не подведёт: «Неоднократно мы будем впредь изъявлять твоей светлости чувства отцовской нашей любви; тебя, подобно новому растению, посаженному в вертограде Господнем, будем орошать честными благословениями, чтобы, принося ежегодно счастливый плод, ты множилась подобно виноградной лозе, осеняющей дом твой. Благословенная Господом дочь моя, да будут благословенны все сыны твои, от которых мы ожидаем, что они будут такими, какими их хочет видеть церковь и какими она вправе ожидать их от набожности родителей, то есть всегда готовыми к распространению веры христианской» [14].

               Перед самым въездом в Москву ее ждут новые подарки: еще более пышно убранная, вся в золоте и серебре по бархату, огромная карета. Но не сама она вызовет восторг. Когда Марина подойдет к карете, и перед ней распахнут двери, она обомлеет: там будет сидеть маленький очаровательный красавец-арапчонок, на коленях у которого смешная обезьянка будет жевать невиданный фрукт – банан. Если что по настоящему и очарует Марину в диковинной Московии, так это разъезжающие в каретах арапы-мальчишки с живыми обезьянками. И бананы, конечно.

               Марину Мнишек помещают под «крыло матери», инокини Марфы, в кремлевский Вознесенский монастырь, а Лжедмитрий закатывает новый пир – для польских послов и новых родственников. На пиру происходит и первый открытый конфликт между польскими и московскими элитами: царь требует, чтобы его называли даже не царём, а не иначе, как «цесарем» или «императором», тогда как польские послы, следуя королевским инструкциям, такого допустить не могут: король, получается, по статусу ниже не то, что императора, но и царя. Пик противостояния приходится на вручение послами королевской грамоты, где названный Дмитрий именуется просто Великим Князем. Царский представитель, тот самый Афанасий Власьев, просто отказывается принимать эту грамоту, заявляя, что не понимает, кому она адресована. Впрочем, конфликт удается замять дипломатическими усилиями самого царя, но обида московских бояр осталась, и на протяжении всей коронации они всякий раз находили повод «уколоть» поляков в ответ. Но большее раздражение «москвы» вызывало иное: всякому пиру предшествовали молебны царя в храмах, куда польских гостей допускали, по царскому повелению, беспрепятственно. И те присутствовали на службах, по мнению ревностных московитов, в образе ротозеев, «оскверняющих» храмы самим своим присутствием. Но царю, похоже, не было до того дела в его эйфории. Еще на одну особенность свадебного поезда не могли не обратить внимания московиты: всё польское сопровождение было вооружено. Если все эти люди – гости, приглашенные на свадьбу как друзья и будущие родственники, то зачем им оружие? Но оружие для поляков окажется принципиальным: даже уже после всех событий, когда Лжедмитрия убьют, а Мнишков и всю их свиту арестуют, разоружить поляков так и не удастся. Но, наверное, самое главное недовольство испытали горожане от другого: всех этих людей надо было где-то разместить. Царь приказал лучшие дома отдать в пользование гостям, тогда как хозяевам пришлось уплотниться, потесниться или даже переселиться. Кому это понравится?

               А Марину, окутанную проснувшейся материнской любовью «царицы» Марии (Марфы) Нагой, активно готовят к царствию в Вознесенском монастыре. Сам вид которого ее приводит в шок: деревянные почерневшие стены, кое где обитые чёрным бархатом, чёрные одеяния окруживших ее монашек, во главе с самой инокиней Марфой, и во всем аскетизм и спартанство. Для Марины этот монастырь оказывается, особенно на фоне ожидания роскоши и благополучия, сущей тюрьмой. Мало того, что грубая монастырская пища вызывает у нее отвращение, так еще и католических духовников в монастырь не допустили. И если Марина Мнишек, скрепя сердце, могла такое перетерпеть несколько дней, то попавшие в монастырь вместе с ней ее сопровождающие фрейлины впали в шок и даже ужас. Марина жестко потребовала «изменить столь вопиющие условия содержания под стражей», и Самозванцу пришлось вмешаться. Что касается пищи, то тут царь пошел на значительные уступки, и в монастырь были допущены польские повара, которым были отданы ключи от погребов с продовольствием. А по Кремлю пошёл ропот: как это так, прямо в монастыре, и такое невоздержание? Но ропот пока «тихий»: в конце концов, сейчас царица будет венчана, и всё пойдет по старинному уставу, ибо царь, в понимании московитов, всё же свой, православный. А вот в отношении посещения монастыря католическими священниками царь обошелся принципиально, предложив всем недовольным содержанием дамам немедленно и беспрепятственно отбыть к себе в Речь Посполитую.

               И наступил день 8 (18) мая 1606 года, на который было назначено венчание и коронация Марины Мнишек, день, который должен был бы прояснить религиозные позиции участников происходящего действия. А прояснять было что: Марина - по-прежнему католичка, и запрет Папой Римским на ее причастие от православных иерархов многим известен. Для горожан в отношении Марины это – момент истины: как она выйдет из этого дня, откажется ли от своей веры в пользу мужа и новой родины, чего ждут московиты и чего опасаются ее многочисленные придворные? И как поведет себя царь? Для московитов очевидно, что он – православный монарх, и никак иначе. Но для поляков он – символ единства двух держав; кроме того, несмотря на строжайшую тайну, верхушка польской знати знает о том, что московский царь принял католичество. Как он вывернется? В общем, судный день для обоих.

               Лжедмитрий «вывернулся», найдя компромисс в разном понимании поляками и московитами происходящего, о чем мы уже писали при обручении в Кракове. Для поляков московский обряд венчания – всего лишь «утверждение» действия, произошедшего ранее в Кракове. Для них Марина – уже жена и царица, что надо просто «ратифицировать» московскими обрядами. Но для московитов она – всего лишь претендентка на ложе и трон царя, всего лишь польская шляхтянка, которая станет царицей, пройдя все, положенные по московскому Чину, действия.

               Хотя вывернуться Самозванцу было непросто, пришлось даже пускаться на очевидные ухищрения и подтасовки. Ему пришлось разделить несколько действий – обручение его и Марины, их венчание, коронацию Марины Юрьевны и венчание ее на царство. И на каждом из этих действий разделить католиков и православных и фактически изолировать одних от других. Сначала – обручение, которое происходит в Столовой палате царского дворца в Кремле, где новобрачных встречает Патриарх и духовенство. Невеста и жених входят в палату, первая – в сопровождении отца Юрия Мнишека и княгини Прасковьи Ивановны Мстиславской. Собственно, Столовая палата для всех остальных закрыта; гости, в том числе и польские, ожидают выхода новобрачных в Грановитой палате, а что там, в Столовой палате, происходит, - остается тайной для всех.

               После этого процессия выдвигается в Успенский Собор. Путь следования выстелен коврами, покрытыми парчой. Здесь нарастает некоторое напряжение: поляки не сильно понимают, что будет происходить, а даже наблюдая потом происходящее, не понимают его смысла: чтение церковников ими, привыкшими к католическим службам на понятном языке и внятным голосом, воспринимается, как бормотание, сопровождаемое многократным «Господи помилуй». А московиты всерьёз опасаются осквернения католиками главного храма. Собственно, инцидент, то ли предваряющий такое «осквернение», то ли готовящий пришедших на службу к следующему акту непонимания, происходит между главными дипломатами Московии и Польши, двумя послами – Николаем Олесницким и Афанасием Власьевым. Первый подходит к дверям храма в богатой шапке («магерке с перьями») и направляется внутрь, когда второй его останавливает и просит дать подержать его шапку. Олесницкий удивленно снимает магерку и передает ее Власьеву, тот – моментально слуге, а слуга убегает прочь со всех ног в неизвестном направлении. На все просьбы польского посла вернуть взятое, Власьев отшучивается: «в церкви-то не студено», или «солнце в храме не напечет», или просто «будет-будет, скоро уже». А «москва» вокруг похохатывает – «эк мы литву-то надули!»

               Начинается служба, на которой поляки стоят, хоть и не понимая «бормотания», но, на всякий случай, с непокрытыми головами. Служба заканчивается тем, что два старейших священника подносят к стоящей по центру Марине корону, а Патриарх возлагает ее на Маринину голову. Царь стоит поодаль, у боковых ворот, и когда корона оказывается на голове царицы, ее отводят за занавес у алтаря, а на сцену снова выходит Власьев. Подойдя к стоящим полякам, он сообщает им, что всё, церемония окончена, и им следует выйти из храма, дескать, царь уже пошел на выход. Царь и вправду направляется к дверям, но, якобы замешкавшись, останавливается, а когда все поляки покидают церковь, двери храма за ними затворяются на ключ, оставив внутри только царя, царицу и московскую знать. Так что в польских источниках ничего о продолжении церемонии вы не найдете, кроме недоумения и непонимания того, что там, в храме, сделают сейчас с Мариной. А в русских источниках продолжается описание соответствующего чина. В результате, царь с царицей встали на колени под благословение патриарха, «ели хлеб» и «пили вино из одной чаши», сначала – государыня, а потом – государь. Выпив, царь бросил чашку оземь, но та, попав на сукно, не разбилась, и патриарх ее растоптал.

               Насколько такое действие было понято поляками, как венчание по греческому обряду, остается только догадываться. Но то, что тут «что-то не так», осталось в головах и тех – поляков, и других – московитов. Поляки практически однозначно истолковали это, как венчание «их» Марины по православному обряду, а в дневнике Марины Мнишек и записках появились записи: «Она была принята патриархом и духовенством московским, которое, встав в ряды, ожидали ее внутри храма. Потом она была помазана и коронована по обряду церкви греческой и после одного или двух часов отвезена обратно во дворец с той же пышностью» [15]. После исполнения обрядов царь Дмитрий Иванович и царица Марина Юрьевна прошли в Грановитую палату, где и закатили свадебный пир, распоряжался на котором в ранге «тысяцкого» Василий Иоаннович Шуйский. Василий Шуйский скажет царственным молодоженам пламенную речь: «А наяснейшая и великая государыня цесарева и великая княгиня Марья Юрьевна всеа Русии! <…> обручанье ваше цесарское ныне свершилось, <…> И вам бы, наяснейшей и великой государыне нашей, по Божьей милости, и по изволенью великого государя нашего его цесарского величества, вступите на свой царский маестат, и быти с ним великим государем на своих преславных государствах» [16]. Такая речь и такая роль на свадьбе государя и государыни не помешают Василию Шуйскому всего девять дней спустя возглавить дворцовый переворот, в результате которого Лжедмитрия убьют, наяснейшую Марину Юрьевну заточат и потом сошлют в Ярославль, а Василия Шуйского изберут следующим царем. Но это потом, а пока – Свадьба!

               В чине венчания Марины на царство останется одна существенная заковырка, которую отметят все московиты, которая обидит духовенство и станет, вообще говоря, первой серьезной «костью в горле» новой царственной пары. Оба супруга в конце церемонии откажутся от причастия Святых Тайн, видимо, в угоду полякам, помнящим о явном католичестве царицы и тайном – царя. Но угода полякам обернется недоумением и великой печалью православных московитов, и, по моему скромному мнению, запустит механизм бед, приведших к катастрофе. Как ни стремились они обойти межконфессиональные различия, но о них и споткнулись. Спустя те же самые девять дней о случившемся выскажется и инокиня Марфа, поставив своей названой дочери в вину не отказ от причастия, но тот факт, что Марина следовала православным обрядам, не крестившись, что, по ее мнению, было равносильным осквернению храмов и святынь.

               Все это будет через 9 дней. Собственно, все оставшиеся 9 дней жизни Самозванца и триумфа «царицы всеа Руси наяснейшей Марины Юрьевны» - один сплошной бесконечный праздник, всецело отдавшись которому царственные супруги забыли обо всем, включая меры элементарной осторожности. Но день 8 мая закончился торжественными проводами новобрачных в «постельные хоромы».

               Уже на следующий день начались «лихие торжества». День 9 мая, когда московиты отмечали Николу Вешнего, начался с барабанного боя и звук труб на рассвете, перешедших в песнопения привезенного из Польши хора. Что совсем повергло в шок горожан: какие еще песнопения в день Николы, когда надо усердно молиться и в церкви ходить? Но нашей паре не было до того дела. Здесь же начались и первые ссоры и стычки, причем как на царском приеме, где конфликт королевского посла Олесницкого перекинулся на самого царя, так и на улицах. На пиру Олесницкий и Мнишек потребовали для посла места за королевским столом, что было принято в Польше и не допускалось в Московии, а, получив отказ, поляки покинули пир. Переглянувшись, молодые супруги переоделись в польские платья и пустились плясать, а пляски, наряду с польскими платьями, оскорбляли религиозные чувства оставшихся московитов. Но царь еще подлил масла в огонь, объявив, что будет поступать так, как считает нужным, не считаясь с мнением окружающих. Дескать, все, требуемые ортодоксальным обществом обряды он уже выполнил вчера, а сегодня и впредь он будет поступать так, как нравится ему и его новой супруге. Марина дальше будет появляться, в основном, в польском платье.

               Еще через день Марина принимала патриарха и духовенство. И все бы ничего, только снова в польском платье. А царь тем временем решил устроить пир и польским солдатам (жолнерам). Для них были приготовлены отменные польские блюда, особенным изыском которых была вареная и жареная телятина. Русская часть поваров пришла в оцепенение: на Руси в те времена есть телятину было нельзя, она считалось едой нечистой. Но царь наворачивал, под солдатские здравицы, эту телятину за обе щеки, а разошедшийся молниеносно слух о том оброс и объяснением: царь-то не русский, а польский! Но московиты и это стерпели, до поры, до времени, конечно.

               12 мая танцы были до утра. Танцы в Московии вообще были не приняты, а тут - практически без остановки. Марина вошла во вкус царствования; она снова в польском платье, хотя царь и попросил было ее одеться по-московски и сам, наконец, принял надлежащий московиту вид. Но Марина жестко ему ответила, что будет так, как хочет она и распорядилась готовить снова польские блюда. Блюда готовили повара Марины, а всех, приглашенных в этот день к продолжающемуся празднику, обслуживали ее же, польская прислуга. В этот момент прислуга и разложила к блюдам принятые в Польше и невиданные доселе на Руси вилки, так что первые дни царствования Марины ознаменовались и крутым поворотом состава русских столовых приборов. Вилка на Руси имеет своё начало с этого самого места. Но горожане начали уже роптать в открытую, что «царь – поганый, он не ходит больше в церковь так часто, как раньше, живет, во всем придерживаясь чужеземных церемоний и обычаев, жрет нечистую пищу, в церковь ходит не помывшись, не кладет поклонов перед святым Николаем, и хотя с первого дня свадьбы до сегодняшнего дня каждое утро приготовляется баня, он со своей языческой царицей еще не мылся. Должно быть, он не московит, et per consequens non verus Demetrius» [17].

               В тот же день 12 мая Марина Юрьевна угощала в своих палатах московских бояр. И всё бы ничего, только это была среда, а среда, как известно всем жителям Московии, день постный. Приглашенные бояре оказались в двойственном положении: отказаться от приглашения царицы было равнозначным нанести ей обиду, принять – нарушить вековые обычаи предков. Так и праздновали на пиру: ели царицыны угощения, а потом отходили в уборные – отдать все обратно. А тут еще и вилки. Ропот шел уже по всему городу, разрастался на глазах. Масла в огонь подливали спровоцированные алкоголем безобразия. А поскольку поили вином преимущественно польских панов, их челядь и жолнеров, а те были распределены, ввиду их огромного количества, по жилищам во всем городе, начались пьяные бесчинства. Начали появляться сведения о поруганных дочерях боярских, пошли челобитные царю. Но царь был поглощен весельем и на жалобы не отвечал, а поляки, возведшие на престол свою царицу, которой царь всячески потакает, почувствовали себя полными хозяевами в городе. «А литва и поляки в Московском государстве учали насилство делать: у торговых людей жен и дочерей имать силно, и по ночем ходить с саблями и людей побивать, и у храмов вере крестьянской и образом поругатца» [18]

               Горожане стали объединяться в самостоятельные отряды для защиты от пьяных поляков жен и дочерей, домов и церквей; но защита, как мы теперь знаем, вещь очень субъективная, поскольку выпившая компания поляков, идущая по своим делам, может показаться самостийным патрулям угрозой, которую защитники могут ликвидировать и превентивно, зная, «откуда произойдет нападение». И вот уже поляки стали ходить с охраной и не вычислять, кто перед ними – «народные дружинники» московитов, или те, кто под их видом решил напасть на самих поляков. Всё, волчок смутного недовольства в самых низах завертелся.

               15 мая Юрий Мнишек распорядился усилить охрану знатных панов – своей родни, благо, оружие у них было, а 16 мая попытался повлиять на царя. Но доклад царю, в том числе и о достигшей крайней точки взрывоопасности, оставил царя равнодушным. Всего год назад московиты привели его на трон, и та поддержка, которую ему оказывали подданные всё это время, казалась ему, видимо, бесконечной. Получив от Петра Басманова донос о том, что заговор есть и среди высшего боярства, Лжедмитрий поднял того на смех, но Басманов успел распорядиться усилить охрану царского дворца. Но исполнить это распоряжение уже не успели: заговорщики Василия Шуйского были уже во дворце.

               Развязка наступила 17 мая, в субботу. Тут, правда, есть разночтения в датировках между польскими и московскими источниками, но по совокупности описаний верны, скорее, польские. В этот день ранним утром Москва огласилась криками «Пожар! все в город!», и горожане ринулись в Кремль. Охрана дворца была сметена мгновенно, Петр Басманов, попытавшийся руководить польскими и немецкими охранниками, тут же был убит. По одной из версий убит он был лично Михаилом Татищевым, ждавшим во дворце еще с вечера развития событий. То ли по законам природы, то ли по иронии Судьбы, свободу у Лжедмитрия для Татищева выпросил незадолго до того именно Басманов. В палаты Лжедмитрия вошел отряд Татищева; по одной из версий царь был убит сразу, по другой, видя, что приходит конец, Лжедмитрий выпрыгнул в окно, где его взял под охрану отряд верных царю стрельцов. Но сопротивляться хлынувшей во дворец толпе стрельцы уже не могли, и единственное, что они могли сделать для своего царя – отвести, для успокоения толпы, в ближайший к палатам Воскресенский монастырь, где жила царица-мать, инокиня Марфа. Но в этот раз Марфа не узнала сына, подписав тому смертный приговор. Впрочем, свидетелей этих событий было такое множество, что и версий тоже достаточно, тем более что усилиями Блаженного, Годунова и даже Лжедмитрия грамотность на Руси вошла в моду. Так что все свидетели, обладавшие умением записывать свои мысли, этим и воспользовались, оставив нас гадать, что там правда, а что – вымысел. Так что грамотность – не всегда залог истины. Впрочем, одна из версий говорит о том, что Марфе Нагой был предъявлен не царь, а его тело, на что она ответила весьма неоднозначно: «спрашивать надо было, пока он был жив, а теперь, когда его убили, он уже не мой сын» [19]. Впоследствии тела́ Лжедмитрия и верного ему Басманова выставят на всеобщее обозрение «на Пожаре» (варианты – «на Рынке» – Красной площади, на Лобном месте). В рот царя вставят польскую дудку, и народ будет подходить, пинать, плевать и еще по-всякому выражать своё презрение Самозванцу. А на грудь его положат маску и будут говорить, что она была в покоях царя вместо икон. Воистину, дистанция от всеобщей любви до всеобщего презрения – всего лишь год, а по факту – и того меньше. Но даже демонстрация массам поверженного царя не спасет организатора переворота и будущего «камерно избранного» царя Шуйского от следующего слуха. Убили, да не того. И появится второй Лжедмитрий. Что же касается Марины Юрьевны, то ее пока сложно заподозрить в обмане или даже излишней поверхностной вере в чудеса спасения Лжедмитриев на Руси. Видеть ни смерть мужа, ни его тела, она не могла никак. А верить в то, что твой муж остался жив, наверное, свойство всех женщин вообще.

               Расправившаяся с царем толпа ринулась в покои царицы. Но за 9 дней, что Марина Юрьевна провела в Московии, запомнить свою царицу в лицо народ не успел. А по случаю раннего утра все обитательницы женской части дворца были сонны, растрепаны, не умыты и не накрашены – все на одно, перекошенное ужасом, лицо. Говорят, Марину видели еще до убийства царя, но толпа пронеслась мимо, лишь столкнув царицу с лестницы, как помеху. А когда дошел черед до женской части, то в покои уже рвалась чернь. Камердинер царицы, Ян Осмольский, попытался остановить толпу, но был растерзан. Перед чернью оказались богатые царские палаты и простоволосые юные барышни, судьбе которых не позавидовать; покои были разграблены, а фрейлины, говорят, были изнасилованы все. Марину спасли три, совпавшие разом, случайности: ее маленький рост и миниатюрное телосложение, ее смекалка и то, что среди всех, стройных и красивых, простоволосых барышень, была одна гофмейстерина столь огромного роста и столь пышного телосложения, что на нее не позарились нападавшие, а Марина легко уместилась у нее под юбкой.

               После первых минут абсолютного хаоса и после расправы над царем, во дворце появились бояре, урезонившие простолюдинов понятными последним методами (не без потерь в живой силе последних). Оставшихся поляков, включая Марину, отбитых у нападавших фрейлин и всю ее свиту, взяли под охрану, а разбросанные драгоценности сдали в казну. Чудесное спасение Марины впоследствии также стало аргументом в пользу того, что мог спастись и царь, раз спаслась царица.

               В ночь убийства Лжедмитрия в Москву пришли сильные морозы, были убиты посевы и даже трава, и ужасы голода недалекого прошлого вновь ожили. Только теперь это связали не с тем, что наделали горожане, а с тем, что тело Самозванца всё еще не убрано. На всякий случай, пошли дальше: отвезли к Котлам (помните, где Фёдор и Ирина татар прогнали) и там сожгли.

               Оружие, оставшееся у поляков, если и не спасло их от последующих мытарств, то, по крайней мере, сохранило им жизнь. Разбросанные по всему городу места жителей недавних свадебных гостей - Мнишков, Тарло, Вишневецких и прочих, сразу стали очагами польской самообороны. К главному такому очагу, городскому поместью, где располагался Юрий Мнишек, и направился цареубийца, думный боярин Михаил Татищев. Но тут возымела действие прагматичность обеих сторон: новому хозяину положения, Шуйскому, смерти поляков были не нужны, тем более, столь высокопоставленных, как Мнишки и королевский посол Олесницкий. И полякам было очевидно, что сопротивление обязательно приведет к жертвам, а непредсказуемое московитское народное движение может их и вовсе погубить. В результате рождается компромисс: поляки берутся под усиленную охрану, которая гарантирует им жизнь. Но не свободу, поскольку есть опасения за их жизнь от московитской стихии. Но и пленниками они не являются, в знак чего им оставляется оружие. Впрочем, об оружии идет отдельный торг, и жесткая позиция Мнишека заставляет Татищева принять его требования.

               Взятая под охрану во дворце Марина Юрьевна ничего не знает ни о муже (кроме сообщений о его смерти, не подтвержденных ей ничем), ни об отце. Впрочем, когда немного улеглось, Мнишеку было разрешено выйти за пределы своего двора-крепости и посетить в Кремле Марину Юрьевну. Но так дочь с отцом и жили порознь, Юрий Мнишек в своей окруженной резиденции, а Марина – в Кремле, вплоть до избрания на царство Василия Шуйского. Но сношения отца и дочери происходило теперь ежедневно. Еще не избранный царем Василий Шуйский чуть ли не первым указом распоряжается, чтобы в Кремль для Марины Юрьевны, отказавшейся употреблять русскую пищу окончательно, доставлялись бы блюда, приготовленные в доме ее отца. 1 июня (22 мая) произойдет коронование Шуйского, а уже на следующий день, 2 июня (23 мая), Марину Юрьевну со всей ее свитой отправят к отцу. При отъезде из Кремля у нее отнимут под опись все, оставшиеся после грабежа в день убийства царя, драгоценности, но восемнадцатилетняя царица не сильно расстроится. Слава Богу, жива, и, слава Богу, едет к отцу. Единственным подарком, который она попросит вернуть, будет арапчонок с обезьянкой.

               Начнется новый этап в жизни столь стремительно взошедшей на московский трон и еще более стремительно слетевшей оттуда Марины; этап странствий, отваги, обретения самостоятельности и взросления. Ибо даже став царицей, юная пока еще Марина попросила оставить при ней пусть и живую, но в понятиях тех времен, всё-таки игрушку.

               П.С. О том, кем был на самом деле Лжедмитрий I, согласия нет. Наиболее почитаемая сейчас версия полагает его беглым монахом Григорием Отрепьевым. Эта версия существовала еще при жизни Самозванца, а введена в оборот была Патриархом Иовом, признавшем в Лжедмитрии своего служку. Такая версия много чего объясняет, но имеет и изъяны, главные из которых – неуверенное владение русским письменным и ошибки в ортодоксальных канонических действиях. Поэтому часть историков считает его всё же поляком, для которого польский – родной, а католичество – с детства. Бородавка на правой стороне носа приводит к уточнению этой версии, полагая, что он – внебрачный сын Стефана Батория, обладателя аналогичной бородавки. Третья значительная часть полагает Лжедмитрия действительно реальным Дмитрием. Об остальных версиях я не стану тут распространяться. В конце концов, нам для темы сюжета его происхождение вообще не сильно нужно.

Продолжение – сцена вторая - следует.

1. Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Первый отдел: Господство дома Св. Владимира. Выпуск третий: XV-XVI столетия. Глава 25. Марина Мнишек. http://www.spsl.nsc.ru/history/kostom/kostom25.htm
2. Переписка А. С. Пушкина. В 2-х т. Т. 1 М., "Художественная литература", 1982. http://az.lib.ru/p/pushkin_a_s/text_1836_perepiska_s_vyazemskim_oldorfo.shtml
3. Дневник Марины Мнишек. М. Дмитрий Буланин. 1995, https://www.vostlit.info/Texts/rus6/Mnischek/framepred.htm
4. Козляков В.Н. «Марина Мнишек» https://www.litmir.me/bd/?b=160059
5. Пирлинг П. Димитрий Самозванец С 455. https://www.prlib.ru/item/407565
6. Цитата по книге Козлякова «Марина Мнишек» https://www.litmir.me/br/?b=160059&p=5
7. Русская историческая библиотека, издаваемая Археографическою комиссиею (далее – РИБ). СПб., 1872. Т. 1. Стб. 16.
8. Пташицкий Ст. Л. Письмо первого самозванца к папе Клименту VIII от 24 апреля 1604. СПб., 1899.
9. «Русская Историческая Библиотека» (РИБ). Т. 1. Стб. 39-40.
10. Козляков В.Н. «Марина Мнишек» https://www.litmir.me/br/?b=160059&p=16
11. Цитата по книге Козлякова «Марина Мнишек» https://www.litmir.me/br/?b=160059&p=20
12. Дневник Марины Мнишек. М. Дмитрий Буланин. 1995, https://www.vostlit.info/Texts/rus6/Mnischek/framepred.htm
13. Жак Маржерет. Состояние Российской Империи и Великого Княжества Московии с описанием того, что произошло там наиболее памятного и трагического при правлении четырех императоров, именно, с 1590 года по сентябрь 1606 капитана Маржерета. - https://www.vostlit.info/Texts/rus6/Margeret/frametext2.htm
14. Пирлинг П. Димитрий Самозванец С 342-343. https://www.prlib.ru/item/407565
15. «Записки Гетмана Жолкевского о Московской войне». https://runivers.ru/lib/book8288/471443/
16. СГГиД Т 2 № 138 С 291-293. Цитата по книге Козлякова «Марина Мнишек». https://www.litmir.me/br/?b=160059&p=25
17. Конрад Буссов. «Московская Хроника». Глава IV. О Димитрии I и его царствовании . https://www.vostlit.info/Texts/rus13/Bussow/frametext3.htm
18. Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время С 8.
19. Козляков В.Н. «Марина Мнишек» https://www.litmir.me/br/?b=160059&p=30