Самоцветы русской короны. Сюжет 6

Часть 2. На троне Междуцарствия.

«Знаешь, потеря головы — это очень серьезная потеря!»

Льюис Кэрролл, «Алиса в Зазеркалье».

«И, главное, непонятно, кому и на что она нужна, эта голова!»

Михаил Булгаков, «Мастер и Маргарита».

               Период Смутного времени историки определяют по-разному. Чаще всего его отсчет начинают с 1605 года, когда внезапно умерший «народный царь» Борис Годунов оставил трон жене, Марии Григорьевне Скуратовой-Бельской, которую я позволю себе называть в этом тексте девичьей фамилией, дабы не смешивать с «настоящей» Годуновой, Ириной из предыдущего сюжета, и шестнадцатилетнему сыну Фёдору. Выплеснувшееся на улицы негодование граждан смело́ их, возведя на трон Первого Лжедмитрия. Всё, что случилось после – это фактическое безвластие, очень быстро перешедшее в состояние гражданской войны, сопровождаемое массовым всплеском бунтов и грабежей, происходивших «под шумок» анархии. Тут будет и восстание Хлопка, и «крестьянская война» Ивана Болотникова, и, конечно, череда царей, занимавших трон как последовательно, так и параллельно. Оно и понятно, на то эта война и гражданская, чтобы разные ее стороны возводили на трон своих предводителей, правивших разными частями бывшей большой страны. Причем части эти так плавно и взаимно перетекали одна в другую, что, будучи нарисованными на карте во времени, превратились бы в красочную анимацию. Но было бы ошибкой считать, что в этой войне было только две стороны: это особенность всех гражданских войн, когда сторон больше двух, и когда разные представители разных сторон мечутся в непростом выборе, переходя целыми отрядами и даже территориями и княжествами от одной стороны к другой и дальше, к третьей и четвертой. И везде тут есть свои царьки, и каждая сторона ищет поддержки извне; и вот уже в войну втягиваются соседние державы, а Смута нам теперь преподносится, как иностранная интервенция заклятых ближайших генетических родственников Московии – литовцев и поляков Речи Посполитой. Нет, Смута – конфликт внутренний, и то поляки выступают на стороне одной из частей конфликта, то шведы с экспедиционным корпусом Якоба Делагарди – на другой… За время всей этой неразберихи на троне страны, бывшей недавно Русским Царством, последовательно окажутся вслед, за Годуновыми, и Лжедмитрий I, и Василий Шуйский, и, параллельно с избранным Семибоярщиной, но не явившимся к трону польским королевичем Владиславом, Лжедмитрий II. А вместо «прогульщика» Владислава, который хоть и был поляком, но носил шведскую фамилию Ваза, править станет «коллегиальный царь» - Семибоярщина. А в Семибоярщине тоже были разные векторы: Патриарх Гермоген поддерживал Василия Шуйского, Голицыны хотели вместо Шуйского поставить Василия Голицына, герой первого ополчения князь Трубецкой был за Третьего Лжедмитрия, а Романовы играли свою игру, поначалу на стороне Голицыных, а потом Голицыны на стороне Романовых. Князь Воротынский сам хотел быть царем. Почтенный боярин, глава боярской думы князь Фёдор Иванович Мстиславский вообще чёткой позиции не имел, но склонялся к королевичу Владиславу. А казацкая вольница Заруцкого и Просовецкого – вообще отдельная сила… В общем, каша.

               По мнению историков, Смута канула в Лету с избранием на трон первого Романова, Михаила Фёдоровича, 17-летнего сына Патриарха Филарета и инокини Марфы. Произошло это на Земском соборе 1613-го года, положив начало новой династической линии, правившей Россией впоследствии 300 лет.

               < Для понимания того, что такое Смута. Одним из аргументов, приведших к избранию на трон Романовых, был «послужной список» отца будущего царя, двоюродного брата последнего царя-Рюриковича Фёдора Ивановича Блаженного по его матери, Анастасии Захарьиной, Фёдора Никитича Романова (Филарета). Постриженный в монахи насильно и сосланный Годуновым, а потом освобожденный Лжедмитрием I, служивший при Шуйском, но оказавшийся в тушинском лагере Лжедмитрия II, где он принял сан «нареченного» патриарха, хотя считал себя пленником, Филарет оказался действующим лицом при всех ключевых фигурах Смуты. «Отполонённый» у Лжедмитрия II, Филарет взял на себя посольство в Польшу к Владиславу, дабы склонить того занять-таки московский трон, но поставил условием переезд Владислава в Москву и принятие им православия. Что совсем не понравилось полякам, и те его тоже пленили. Собственно, служба Филарета перечисленным выше правителям, как и пленение его ими же, было воспринято Земским собором так, что уж кто-кто, а Романовы-то точно не станут ни мстить какой-либо из сторон в Смуте, ни вообще преследовать и даже осуждать разные стороны конфликта, ибо сами попали в смутный переплет в таком объеме, что выбрались, – и хорошо. Залог гражданского мира и всепрощения, так сказать. >

               Возможно, поэтому часть историков склоняется продлевать период Смуты и дальше, вплоть до 1618 или 1619 года, когда закончатся русско-польская и русско-шведская войны, а Патриарх Филарет в результате обмена пленными вернется из полона и займет свое законное патриаршее место, сопровождаемое титулом «Государь». Впрочем, Владислав IV Ваза титулярно будет оставаться московским царем аж до 1634-го года.

Что же до начальной точки Смуты, то очевидно, что всё это началось задолго до смерти Годунова; даже внешние события – Великий Голод начала 17 века и его последствия – произошли при его жизни. Скорее, надо сам факт отказа от трона Ириной Годуновой в пользу брата Бориса считать точкой необратимого старта смутных процессов.

               Но нам в контексте темы обзора датировать Смуту проще: окончание 700-летней династии московских Рюриковичей в 1598 году – точка начала нашего Междуцарствия. А избрание в 1613-м году на трон родоначальника следующей крупной – 300-летней – династии Романовых, будет тогда концом этого периода. И получится, что за эти 15 лет на поверхности «каши» вселенской катастрофы и неразберихи окажутся две женщины. Жена внезапно скончавшегося Бориса Годунова, царица Мария Григорьевна Скуратова-Бельская, и жена сразу двух Лжедмитриев, Первого и Второго, польская шляхтянка и первая в истории России коронованная царица, Марина Юрьевна Мнишек. Вот о них и будет следующая часть.

Сюжет 6. «Из Белой в Семирамиды». Мария Григорьевна Скуратова-Бельская.

«Погибели предшествует гордость,
и падению — надменность».

Библия, притч. 16: 18

               В минуты своего просветления от гнева Грозный царь истово молился, очевидно, понимая, насколько ужасно всё то, что он натворил в предшествующие просветлению периоды помутнения. Но, похоже, не только суд Божий его страшил; судя по всему, и на суд потомков ему тоже было не наплевать. Поэтому всё, что касается опричнины, Грозный царь предпочел не только забыть сам, но попытался и из памяти народной удалить под страхом кнута и экзекуций, и из хроник вымарать. В 1568 году последовал указ прекратить летописание в монастырях повсеместно, а вместе с этим доставить в Александрову Слободу рукописи летописей текущих событий, для личной правки им самим. Похоже, Иоанн Васильевич не был прилежным библиотечным абонентом: взятое для чтения и правок, назад он не вернёт. Но в результате в Александровой Слободе родится совершенно уникальный исторический труд всех времен и народов, невиданный доселе. «Лицевой летописный свод» или «Царь-книга». В его десяти томах на 10 тысячах страниц будут собраны все мировые события от Сотворения Мира и до 1567-го года, когда летописание и прервется. Фолиант будет создан в единственном экземпляре, для самого царя, будет снабжен 16-ю тысячами иллюстраций-миниатюр (потому он и «лицевой», что история там «в лицах») и, что самое невероятное, таки дойдет до нас, хоть и в разрозненном виде [1]. Но основные события опричнины, такие, как убийство Митрополита Филиппа, разгром Новгорода или казни опричных главарей, в него уже не войдут, поскольку случатся позже. Да и то, что связано с опричниной ранее этой даты, тоже останется за кадром, как и само слово «опричнина».

               Летописание в Московском Царстве будет восстановлено уже при Романовых, когда, как считается с подачи Патриарха Филарета, будет составлен первый после Смуты летописный свод – «Книга, глаголемая Новый летописец» [2], - увидевший свет в 1630-х годах. Филарет также в 1620-м возобновит основанное в 1553 году Грозным, но затем им же прерванное книгопечатание, учредив при нём «прави́льню», дабы следить за чистотой древних текстов. Но «Новый летописец» охватывает период только с 1584 года, тогда как те годы, на которые пришёлся мрак опричнины, выпали напрочь и отсюда. Этот факт стал главным аргументом для целой когорты историков, посчитавших ужасы опричнины выдуманными для очернения деяний «великого» Грозного царя: немалая их (когорты) часть склонна считать Грозного идеалом, а все ужасы его «тёмной стороны» - грубым поклёпом, созданным пером, в первую очередь, Карамзина. Отсутствие летописных сведений о периоде с 1563 (и особенно с 1567) и по 1584-й год, по мнению этой части верующих в праведность Грозного, - достаточный аргумент для того, чтобы считать, что там ничего и не было. Но Карамзин не был бы историком, если бы не привел источники своей информации, и эти источники также стали поводом для атак на него самого. Раз нет летописей официальных, раз отечественное летописание в опале, - посчитал Карамзин, - надо опираться на источники внешние: свидетельства побывавших в Московии в этот период иностранцев, во-первых. Свидетельства иностранцев, побывавших в огромном количестве в период царствования Годунова, любившего приглашать иноземцев на службу в Московию гораздо охотнее, чем впоследствии «проевропейский крушитель вековой отечественной косности» Петр I, во-вторых. Эти вторые свидетели не видели событий сами, но записали рассказы помнящих опричнину собеседников, - те, что были услышаны как на балах и приемах, так и в кабаках и трактирах. А в третьих и самых главных, - использовать свидетельства пострадавших от опричнины, но ухитрившихся вырваться из ее лап оппонентов Грозного, которым посчастливилось «отъехать в Литву», а попросту - бежать, эмигрировать от царского посоха и Скуратовских плети, дыбы, раскаленных щипцов или осинового кола с зазубринами. (Зазубрины нужны для более медленного насаживания на кол приговоренного, дабы помер не сразу, но помучился). Таким основным «эмигрантским» источником стали записки «первого русского диссидента» Андрея Михайловича Курбского, ближайшего соратника и военачальника царя в первом периоде правления Грозного. Андрей Курбский не только написал свои записки, в первую очередь, «Историю о великом князе Московском» [3], но и поддерживал долгое время переписку с самим Грозным, которая также опубликована и доступна. Я это всё только к тому, что сведения о происхождении и периоде взросления главного действующего лица нашего сюжета – Марии Григорьевны Скуратовой-Бельской – весьма скудны, неоднозначны и взяты вот оттуда. Но что ж поделать; род Скуратовых, возглавляемый «главным опричником» Грозного, Малютой Скуратовым, взлетел на вершину царского двора как раз в это время. Взлетел с самых, пусть и дворянских, но низов, из самых глубин провинциального помещичьего сословия. «Из грязи в князи».

               <Защитники Грозного, критики Карамзина, извлекшего из глубин забвения сокрытое там опричное злодейство, дружно упрекают последнего в том, что он использует свидетельства иностранцев, коих заведомо все должны считать на Руси потенциальными очернителями. Дескать, ввиду особой роли и особого положения Руси-Московии-России, все иностранцы могут писать на Святую Русь исключительно пасквили. Поэтому свидетельства иностранцев следует считать заведомой клеветой. А что касается диссидентов, то с этих-то, право, что взять? Пышут злобой на Русь и ее правителей, поскольку, бежав, сами ее (Русь) и предали, стало быть, выслуживаются перед новыми хозяевами. Я так думаю, что повелось это с тех самых опричных времен, когда, кроме этих свидетельств, всё оказалось вымарано властной цензурой; вымарать же то, что оказалось по ту сторону кордона, было не под силу даже Грозному. Ну так надо это всё низвести в сознании масс до статуса лжи и клеветы. Вот так это и осталось с той поры и поныне. Но скажите пожалуйста, какой смысл голландскому купцу Исааку Массе что-то очернять? Он просто пишет о том, что видит сам; говоря современным языком, ведёт «тревел-блог» для своих читателей-соотечественников. Врать-то ему зачем, разве что, слегка приукрасить? Тем более, там, где Масса явно противоречит фактам, сам Карамзин его и поправляет, например, в том месте, где Масса считает Годунова неграмотным [4]. Что же до Курбского и многочисленных последующих диссидентов, то, конечно, стоит смотреть, кому адресовано сочинение, хотя и наличие недружественного адресата вряд ли сделает такое сочинение заведомо недостоверным. Но даже если еще как-то можно предположить, что Курбский писал свой труд о Грозном для новых «хозяев» (хотя странно писать полякам на московском варианте церковно-славянского языка, а о переводах сочинений князя на польский в те времена я что-то не слышал), то его письма были адресованы самому Грозному лично. Так что и тут «не стреляет». А еще давайте всё же признаем, что Курбский своим бегством не «Русь предавал», но спасал свою жизнь, и, критикуя Грозного, саму Святую Русь он чтит и восхваляет как может, и в записках, и в личных письмах.

               Исследуя запретную и цензурируемую тему, вряд ли стоит ждать известий из официальных хроник: получить сведения о Большом Терроре в СССР [5] по газетным передовицам или по текстам выступлений Сталина вряд ли получится. Однако есть и общие подходы для таких периодов: как для изучения Сталинского террора невероятный материал дают тексты приговоров и акты захоронений, для опричного террора Грозного незаменим его знаменитый «Синодик опальных» [6], где им самим перечислены пострадавшие от него и его сподвижников лица, коих следует поминать в церквах. Причем зачастую с указанием имен этих самых сподвижников. Но, вообще говоря, когда в «Датском королевстве» появляется недоверие не к смыслам текстов, а только к факту их происхождения из иноземных источников – самое время задуматься, а всё ли в порядке в самом «Датском Королевстве», коль в нем все иностранцы вдруг стали «клеветниками».>

               Год и место рождения отца нашей «Семирамиды», Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского (Малюты Скуратова) неизвестны. Первое упоминание о нем появляется в 1550-м году, в Дворовой тетради, где он записан на службе по Белой (крепость в Смоленском княжестве; теперь – город Белый Тверской области). Собственно, потому он и Бельский. Бельские - достаточно известный в ближних придворных кругах род удельных князей, со времен, когда крепость Белая была центром удельного княжества. Но к нашему Скуратову эта фамилия если и имеет, то очень опосредованное отношение: князья Бельские – это Бельские, а Малюта со своим родом - никакой не князь, просто тоже родом из Белой, где у него, очевидно, есть своё поместье. Кроме того, из последующей жизни Малюты известно, что в Иосифо-Волоцком монастыре похоронены два его деда – Афанасий и Игнатий. Но даже примерное место его имения неизвестно: от Белой до монастыря 200 километров по прямой; вот, где-то там. Из того факта, что дворянская служба в те времена начиналась в 15 лет, делается «среднепотолочное» предположение о дате рождения Малюты – середина 30-х годов 16-го века. О происхождении рода Скуратовых также нет надежных данных, но, как мы увидим, это нам не сильно и нужно; главное – род не знатен и не богат. В какой момент условия службы заставили Григория Лукьяновича покинуть поместье, нам тоже неведомо. Однако служба в те времена не предполагала, за редким исключением для избранных, денежного довольствия; все свои потребности дворяне и помещики должны были удовлетворять сами, как раз за счет доходов своих поместий. Учитывая незначительность бельских поместий Малюты, стоит предположить, что доход этот был весьма скромен, что семье Малюты приходилось «крутиться». Это выльется впоследствии в весьма рачительный, прижимистый способ ведения собственного хозяйства уже приблизившейся к трону Марии: будучи женой Годунова, третьего (после царя Фёдора и царицы Ирины) в царстве человека, Мария будет посылать за продуктами специальных людей по окрестным деревням, а не покупать их на московских базарах. Она будет делать запасы впрок; она лично будет руководить засолкой огурцов, капусты и грибов во дворце. И это притом, что будет склонна к запредельной роскоши во всем остальном, типа экипажей, нарядов, домашнего убранства, организации празднеств, словно наверстывая всё то, чего она была лишена в своем поместье в Белой.

               <Можно предположить, что доход бельского поместья был гораздо меньше дохода полученного впоследствии Годуновым в приданое имения в Малоярославце; совместный же доход бельского и малоярославецкого поместий составлял уже в бытность Годуновых женатыми 1757 рублей в год. Отсутствие довольствия для служилых людей красноречиво описывает «диссидент и очернитель» Андрей Курбский, рассказывая о взятии Казани, где он командовал полком Правой руки. Его полк должен был сам добывать себе пропитание, отчего страдали как воины, так и жители окружающих Казань деревень. Кстати, еще ремарка о Курбском: род этот также вел свое происхождение от Рюрика, только не от московского его дома, а от смоленско-ярославской ветви; родовое село Курбских – Курба – древнейшее село ярославских удельных князей. Говоря о том, что со смертью Федора Блаженного прервался Рюриков род, надо иметь в виду, что прервался Московский Дом Рюрикова рода, тогда как другие потомки Рюрика продолжали существовать и плодиться. Да и теперь продолжают.>

               Семья Григория Скуратова-Бельского, на момент его достоверного появления уже в составе опричного войска Грозного в 1567-м году, состоит из жены Григория, Марфы Степановны, о которой практически неизвестно ничего, за исключением того, что она примет в конце жизни монашеский постриг в Новодевичьем монастыре, где и умрет в 1602-м году, и их детей. Единственный мальчик, Максим по прозвищу Горяин, умрет в весьма молодом возрасте, но, судя по всему, тоже успеет немного послужить царю-батюшке. На всякий случай: персонаж с таким именем в «Князе Серебряном» А.К.Толстого целиком вымышлен автором, а прозвище «горяин» в те времена было синонимом нынешнему «горемыке». И еще будут четыре дочери: старшая Екатерина (её Википедия и целый ряд других источников зовут Анной), вторая – наша Мария. Третью те источники, что называют первую Анной, зовут Екатериной, тогда как она упоминается и как Екатерина, и как Христина. Какое-то из этих имен могло быть впоследствии иноческим; впрочем, то же может относиться и к первой, – Анне. А чтобы и дочерей, и источники, не обидеть, давайте я буду называть первую – Екатериной-Анной, а третью – Екатериной-Христиной. И была еще четвертая дочь, достоверного имени которой также не сохранилось, но ряд поздних и литературных источников зовут ее Еленой.

               При достаточно скромном поместном доходе и в отсутствие Григория Лукьяновича, Марфа Степановна сумеет дать девочкам вполне приличное для тех времен образование: она обучит их и грамоте, и ведению домашнего и поместного хозяйства, и рукоделию. Последнему – в весьма недурственном объеме, что позволит Марии, став сначала придворной дамой, а потом и царицей, по примеру «старшей» Ирины Годуновой организовать у себя в новом поместье, а потом и во дворце, великолепные мастерские. Только шиться в этих мастерских, в отличие от Ирининых, обшивавших сирых и убогих, будет одежда, а также всё остальное, - шторы, полотенца, постельное бельё, обивка интерьеров, - для нужд самой Марии, ее поместья и дворца, ее слуг и сопровождающей ее на богомолья многочисленной свиты и челяди. И, конечно, для мужа. Когда Годунова выберут царем, он приоденется, а затем станет «моделью» «модного дома» царицы, а последний станет законодателем европейских мод. Необычные, вычурные, изысканные, но достаточно стильные одежды нового царя будут отмечать все, посещающие Годунова послы и купцы, коих будет немало. Впрочем, и в Ирининых мастерских, и в мастерских Марии, будут выполнены уникальные работы в дар церквам и монастырям.

               Расхожее мнение о том, что Малюта Скуратов стоял у истоков опричнины, в корне не верно. Никаких высоких постов он долгое время не занимал, постепенно выслуживаясь с самых низов рядовых опричников, и к 1567-му году, когда его впервые упоминают разрядные книги, занимает ранг третьего «головы» в одном из опричных полков в походе на Ливонию. Причем, голова здесь – аналог сотника, а третий означает запасной, второй заместитель. Но даже в списке «третьих голов» Григорий Скуратов – предпоследний. С переездом двора в Александрову Слободу, в опричной, «театрализованной» под монашеский орден, иерархии, в которой сам Грозный играет роль «игумена», Малюта Скуратов играет роль «параклисиарха» - пономаря. Часто полагают, что это свидетельствует о его приближенности к Грозному, но нет; всё как раз наоборот. Пономарь – служка, низовая «техническая» должность в иерархии церковной службы. Его задача – обеспечить проведение службы всем необходимым – зажечь светильники до и погасить их после, принести воду и ладан, убрать храм перед службой и после нее, следить за чистотой и сохранностью утвари. Собственно, слово «параклисиарх» и означает «смотритель церкви», от греческого названия часовни, предела или небольшой церкви – «параклиса». Иными словами, церковный дьячок. Но вот что сближает пономаря Малюту с игуменом Грозным, так это обязанность первого звонить в колокола на службу, и любовь второго присутствовать и участвовать в колокольном звоне. По этой причине царь и его служка вынуждены видеться наедине, каждым ранним утром на колокольне. Но в любом случае Скуратов тут – низший по рангу служащий, берущийся за любую, самую грязную работу, поскольку опричнина дала ему шанс показать себя: все мало-мальски «возвышенные» роды бояр и дворян остались «за бортом» опричной службы. Вот это свойство – исполнять грязную работу с особым рвением, - и станет основой взлета Малюты на самый верх: Грозный, не сразу конечно, но сумеет это оценить, и все свои самые чёрные дела будет поручать именно Скуратову, прекрасно зная, что он не просто их выполнит, но выполнит с запредельным усердием и рвением, ибо это - единственный для Скуратова шанс.

               <Ремарка о «монашеской» атрибутике опричного «войска». Мало того, что в повседневной жизни Александровой Слободы используется закрытая, «орденская» атрибутика, появляется еще и сленг. На самом деле, появление жаргона в любом закрытом обществе – процесс распространенный и объективный, но тут он, похоже, преследует собственные цели. Во-первых, наименование каких-то общепринятых вещей и действий эксклюзивными, сленговыми словечками, сразу обозначает принадлежность их произносящего к некой особой касте посвященных, что дает посыл всем остальным слушателям к пониманию, кто говорит. А во-вторых, на жаргоне начинают обозначаться такие действия и явления, называть которые своим именем в обществе не принято, а иногда и невозможно: если сказать открыто, что ты кого-то убил, а тем более казнил, это вызовет неизбежное презрение и отвращение слушателя. Поэтому не казнил, а «отделал». Примеры собраны в том же Синодике: «По Малютиной скаске в ноугороцкой посылке отделал тысящу четыреста девяносто человек ручным усечением, и с пищали отделано пятнадцать человек, им же имена сам Ты Господи веси» [6]. Как мне кажется, когда такого рода сленг начинает появляться вдруг в обычном обществе, когда общепринятые, противные и бесчеловечные слова заменяются жаргонными аналогами, это дает прямое указание на то, что в этом обществе появился аналог черного монашеского ордена. Жди опричнины с ее фирменным «Гойда!»>

               Увидев, что таким способом отец семейства Григорий Лукьянович шаг за шагом поднимается вверх, похоже, такую же тактику изберет и всё его семейство; скорее всего, по указанию или хотя бы с согласия самого главы. Только если для Малюты инструмент делать грязную работу – его собственные руки, которые начинают пачкаться не только в грязи, но и в крови, то у семьи есть только один ценный «актив», который поможет им всем вместе подняться на вершину. Этот «инструмент» - дочери. И, как для их отца потребовалось забыть мораль и человечность, дочерям нужно будет забыть о своих чувствах и взглядах, положив их на алтарь возвышения, начиная с необходимости выйти замуж за тех, кто сможет их поднять еще выше. Не без помощи отца, естественно. Ни о какой любви, привязанности и тому подобного «слюнтяйства», речи в этом семействе впредь не пойдет, причем не только в семействе сестер и родителей, но и в отношении детей Марии в последующем. Всё на алтарь, всё - для «из грязи в князи».

               Звездный час для Малюты Скуратова настанет в начале 1568-го года, когда будет раскрыт «заговор» Ивана Петровича Фёдорова-Челяднина. Убьет престарелого Челяднина сам Грозный (по одной из версий, конечно), но вот Калужское имение боярина разорит Малюта, «отделав», вместе с семейством Ивана, и всю прислугу. Всего 39 человек. За что уже в следующем году Скуратову будет поручено вести следствие против Владимира Андреевича Старицкого, двоюродного брата царя и сына Андрея Ивановича Старицкого из прошлого сюжета, «отделанного» тогда Глинской (или ее фаворитом Овчиной). Вот тут-то Малюта себя и покажет.

               Тут надо остановиться. Помните у Булгакова сцену Маргариты на балу у Сатаны? Ну, там, где из камина «снизу текла река» палачей, убийц и прочих злодеев? Вот это место: «Ни Гай Кесарь Калигула, ни Мессалина уже не заинтересовали Маргариту, как не заинтересовал ни один из королей, герцогов, кавалеров, самоубийц, отравительниц, висельников и сводниц, тюремщиков и шулеров, палачей, доносчиков, изменников, безумцев, сыщиков, растлителей. Все их имена спутались в голове, лица слепились в одну громадную лепешку, и только одно сидело мучительно в памяти лицо, окаймленное действительно огненной бородой, лицо Малюты Скуратова. Ноги Маргариты подгибались, каждую минуту она боялась заплакать. Наихудшие страдания ей причиняло правое колено, которое целовали» [7]. Я поймал себя на мысли, что то, что реально стоит за этой сценой, я понял, только описывая этот сюжет. Как бы мне ни хотелось перейти к описанию событий жизни дочери Григория Лукьяновича Скуратова, Марии Григорьевны, злосчастное «лицо, окаймленное действительно огненной бородой», сидит мучительно в центре сюжета, выделяясь из сонмища всей остальной нечисти и не давая отвести от себя глаз. И я всё время скатываюсь к описанию его, а не дочери, деяний. Но что поделать, поговорка «сын за отца не отвечает» работает с трудом, а о дочерях в этой фразе ничего и не сказано. Однако попробуем удержаться, тем более, описание злодейств выматывает настолько, что очень сложно потом взять себя в руки.

               <Маленькая ремарка. В 2012-м году наша экспедиция по Пёзскому волоку подошла к Зажёгиным Холмам, с которых стекал Зажёгин ручей. Вот ведь как: Зажёга-то злодей и убийца, а названия – в честь него. А об его победителе, справедливом и добром богатыре Пашко – ни слова. Сейчас там стоит православный крест, поставленный Федотычем, нашим проводником в той экспедиции. Тогда он так сказал: «…каждый раз, проезжая на лодке эти Зажёгины холмы, под которыми течёт ещё Зажёгин ручей, я думал: «Как же так? Прозвище убийцы и нелюдя память человеческая увековечила, а имя Пашко нигде не запечатлелось. Где справедливость?» И появилась мысль поставить там памятник. А какой у нас, русских, может быть памятник? Православный крест»[8]. Знаете, я думаю, что не надо переименовывать те места – улицы, площади и скверы, – что оказались названы в честь злодеев и убийц. Пусть будут так и называться. Только рядом с табличками этих названий надо обязательно ставить такие вот кресты, и обязательно с именами погибших от рук этих злодеев жертв. А, может, и дальше пойти – переименовать, например, Ивановскую или Соборную площади Кремля, хотя бы на время. Только вот непонятно, имя какого злодея выбрать: злодеев, похоже, больше, чем площадей, да и крестов будет слишком много.>

               Первое возвышение Малюты в 1568-69 годах спровоцировало и первый акт возвышения его семейства: старшая его дочь Екатерина-Анна была сосватана и вскоре вышла замуж за Ивана Михайловича Глинского, сына родного брата Елены Глинской из 4-го сюжета, Михаила Васильевича. Таким образом род Скуратовых-Бельских породнился с родом самого Грозного: Иван Михайлович, получается, был двоюродным братом царя. Иван Глинский в этот момент – весьма пожилой боярин: по данным английского поэта и дипломата Джильса Флетчера [9], Глинский занимает второе, после Фёдора Ивановича Мстиславского, место в Боярской Думе. Будучи к своей женитьбе на Екатерине-Анне уже весьма престарелым и больным (по некоторым данным – даже подверженным старческой деменции), Иван Глинский был одним из богатейших бояр в Московии. Его отец, брат Великой Княгини Глинской, занимал ведущее положение в войсках в ранге главного воеводы и при ней, и при ее грозном сыне. О нем сохранилось такое свидетельство, что после похода на Ливонию, возвращаясь с большим количеством награбленного, его дружина продолжала грабить попутно и псковские деревни, убивая местных жителей. Тогда еще не совсем погрязший в деспотизме Грозный Глинского-старшего накажет: отнимет награбленное, а автора грабежей отправит в отставку. Но, видимо, не всё отнимет – что-то, включая городское и пригородное поместья с доходами в 40 тысяч рублей в год, Глинским останется. Вот в эти поместья, вслед за старшей сестрой, и переселятся младшие, наша Мария, а также Екатерина-Христина и Елена.

               Следующие крупные деяния уже выросшего в глазах царя Малюты, порученные ему Грозным, будут вознаграждены аналогично: Мария будет сосватана за Бориса Годунова, а третья, Екатерина-Христина, – за Дмитрия Ивановича Шуйского, брата будущего смутного царя Василия Шуйского. Деяния эти – убийство митрополита Филиппа и кровавый Новгородский рейд. Держим себя в руках, чтобы не описывать их.

               <Впрочем, одну ремарку я себе позволю. Митрополит Филипп, отказавшийся благословить поход Грозного на Новгород, по общепринятой версии был задушен в своей келье лично Малютой. По активно продвигаемому теперь мнению, «эта версия – не единственная». Но, как мне кажется, это тот самый случай, когда многие альтернативные версии никуда не годны и рассыпаются в прах при их ближайшем рассмотрении. Самая правдоподобная из них – версия самого Малюты Скуратова, заявившего, что митрополит «угорел» в своей камере – задохнулся от нестерпимой жары, установившейся тем летом. Как мне кажется, реальный спор об этом злодействе может быть сосредоточен вокруг выяснения, по личной ли инициативе был удушен Скуратовым Митрополит, или по приказу сверху. Впрочем, говоря юридическим языком, обвинение в этом убийстве с Малюты надо снимать, только не по причине его невиновности, а по причине строгой недоказуемости (презумпции невиновности).>

               Говорят, что Екатерина-Анна будет переживать о своей судьбе, принявшей такой оборот, но достаточно быстро смирится с ней и даже научится извлекать пользу для себя из слабоумия богатого престарелого мужа. А вот Марии в этом смысле повезет: Борис Годунов окажется молодым, перспективным, симпатичным, да и Мария будет недурна собой; к тому же, Годунов получит за нее в приданое усадьбу в Малоярославце.

               И это тоже кровавыми стараниями отца. По мере продвижения по лестнице, ведущей к Александровским колоколам, будут прирастать и владения Малюты: царь будет жаловать своего любимого звонаря новыми и новыми земельными наделами, оставшимися бесхозными после казней их предыдущих владельцев. Так закрутится еще одна спираль: получая в наделы отнятое опричным трудом, главный (да и любой другой) опричник обретает и стимул к тому, чтобы казненных было больше. После Новгородской резни владения Скуратовых расширятся кратно, разве что, далековато и от Москвы, и от Александровой Слободы: в землях новгородских. Тогда же появятся и богатые вклады, в основном – драгоценностями, в Иосифо-Волоцкий монастырь. А вот Малоярославецкое имение, видимо, появится несколько раньше. Помните калужское «отделование» Челяднина в самом начале Скуратовского пути? Оно. Со вкладами тоже интересно: Иосифо-Волоцкий монастырь на протяжении всей опричнины был активным ее противником. Опекавший и любивший эту обитель Грозный с началом опричнины перестанет там появляться, видимо, понимая, как его там будут встречать. Но вот вклады монастырь продолжит принимать, и от Грозного, и от Скуратова. Причем принимать, очевидным образом понимая, что это за драгоценности. Двойные стандарты не пахнут.

               Свадьбу Марии и Бориса назначат перед походом на Новгород, а вот сыграют уже позже, в узком опричном кругу, в 1571 году. Царь сам будет присутствовать на ней. Тогда же и Екатерина-Христина выйдет замуж за Шуйского. О четвертой дочери Малюты, предполагаемой Елене, известно очень немного: есть указание, что ее выдали замуж за татарского князя Ивана Келмамаевича, хотя тут есть масса нестыковок, как в датах, так и в идентификации этого князя, которого некоторые на самом деле считают Иваном Канбаровым. У последнего была сестра Елена, так что, возможно, это породило путаницу с именами. Но пусть их; будем считать вслед за энциклопедиями, что оба они умерли молодыми и, стало быть, на среднюю Марию не повлияли никак.

               После свадьбы Мария перемещается из имения сестры и ее мужа Глинского к Борису в Александрову Слободу, но Борис тут же приобретает новое имение, которое станет их родовым: Большие Вязёмы. Мария переедет в Вязёмы, когда дом еще не будет достроен; руководить стройкой и, главное, его украшением и отделкой, она будет сама. И поместье станет таким великолепным и богатым, что свергнувший Годуновых Лжедмитрий I сделает из него загородный дворец для своих увеселений. Увеселений не только игрой в снежки (в которые будут закатываться камни), но и более … «чувственных», в том числе и с Ксенией – дочерью уже умершего к тому времени Бориса и убитой Марии. Ксения, по иронии судьбы, станет наложницей Самозванца в своем родовом доме, где ее воспитывали в расчете на совсем другое будущее.

Во время своего могущества Годунов заложит в этом имении Спасо-Преображенский храм; в этом храме, по пути к своему царствию в Москве, остановится и героиня нашего следующего сюжета – Марина Мнишек; В своих дневниках она (вернее, автор ее дневников) отметит его царское великолепие. А потом в этом храме, по одной из легенд, московское духовенство встретит возвращающегося из польского плена Патриарха Филарета Романова.

               <Еще одна история связана с этим храмом. В середине 1950-х годов его решат возродить сами жители. Они сформируют приход и направят петицию в госорганы о желании открыть храм для верующих. Петицию тогда подпишет более 600 человек, самых разных возрастов, положений и профессий. Естественно, просьба останется неудовлетворенной. О судьбе подписантов сведений у меня нет.>   

               Похоже, выйдя замуж за Бориса Годунова, Мария Григорьевна живет тихой и спокойной жизнью своего поместья; скорее, вдали от своего мужа, находящегося при дворе Грозного, до смерти последнего. На протяжении 11 лет их совместной жизни детей у них не будет. Объяснить этот факт можно самым разным образом, и вот вам одно из таких объяснений.

               Следующим шагом, вершиной и апофеозом всей деятельности Малюты Скуратова при Грозном царе, станет разгром самой опричнины. Ликвидация «новгородской измены» (вместе с Новгородом) потребовала найти и примерно наказать ее (измены) организаторов. Вот тогда карающий меч опричнины поворачивается против ее главарей. В первую очередь – Басмановых, братьев Фёдора и Петра и их отца Алексея Даниловича. Собственно, Басмановы и исполняли роль организаторов и руководителей всего опричного войска, достигшего к тому моменту более шести тысяч человек, с самого начала его формирования. Организация «расследования» против них и будет следующим делом Малюты. Басмановых убьют; говорят, Малюта заставит выпить их отравленное вино. Впрочем, Андрей Курбский в своих записках приводит другую версию: Грозный устраивает из этой казни очередной чернушный спектакль. Он сажает отца Басманова с сыном Фёдором в одну камеру, объявляя, что помилует одного из них, того, который убьет другого. По этой версии Фёдор убивает своего отца, но Грозный, произнося сакраментальное «отца своего предал, предашь и царя!», велит казнить и Фёдора. Впрочем, часть исследователей, Вернадский например, полагают, что Фёдора тогда не казнили, но сослали куда-то на Белозеро.

               <Вот никак без Малюты. Тогда в Москве было приговорено к казни около 300 человек; 187 из них Грозный помиловал, а вот остальных казнили, причем изуверским, в стиле Скуратова, методом. Так, дьяку Посольского приказа Висковатому Малюта сначала отрезал уши, а затем стал постепенно срезать с него, живого, мясо. Казначея Фуникова-Курцева поочередно стали обливать кипятком и холодной водой. А жену его раздели, посадили на натянутую веревку и стали таскать взад-вперед за ноги. О Фёдоре Басманове Курбский приводит пикантную подробность: по его мнению, Фёдор был не просто главарем опричнины, он был любовником Грозного. Эта тема обыграна в Эйзенштейновском фильме «Иван Грозный», где Басманов предстает в сцене на пиру в женском платье. Впрочем, эту подробность никто проверить не сможет, так что оставим ее за скобками и мы.>

               На самом деле, разгром опричнины – совершенно очевидный сюжет, не предвидеть который не могли ни умные Годуновы, Борис с Марией, ни сам Малюта. Опричное войско разрослось; объекты атак этого войска стали выбираться самими «вояками», из соображений как личной мести, так и личной наживы, и Грозному не могло не быть очевидным, что малейшего недовольства в среде самих же опричников не окажется достаточным для поворота опричного жала против него самого. Разгром главарей опричнины в такой ситуации – дело лишь времени, и то, что этот разгром был поручен Малюте и выполнен им с блеском, могло лишь отсрочить участь самого Скуратова, поскольку разгрому будет подвергнута не верхушка опричнины, но вся она сама, как явление. А значит, в таком случае, это могло потянуть за собой опалу и казни всех Скуратовских родственников. Я тут склоняюсь к версии, что сам факт выдачи дочерей замуж за ближайших к царю персон – это, скорее, попытка Малюты избежать или хотя бы отсрочить неизбежный финал для него самого. В конце концов, повернись острие расправ против Малюты, родственная связь его дочерей с самим царем могла бы их пощадить. А, возможно, если и не защитить самого Скуратова, то хотя бы сгладить возможные последствия. Как мне кажется, зыбкость своего положения должны были вполне отчетливо понимать и Годуновы, тем более Борис на протяжении всей опричнины ловко увиливает от участия в кровавых действиях, в противоположность Малюте, который к ним стремится. Возможно, поэтому Годуновы и решают жить в этот период порознь, дабы держать подальше Марию от эпицентра событий. Возможно, поэтому они и не заводят детей, вплоть до отхода Грозного от тронных дел в 1582-м году. Вот тогда они соединятся вновь, и у семьи родится их первенец, девочка Ксения.

               Нападение на Москву крымского хана Девлет-Гирея в 1571 году спровоцирует наступление закономерного финала опричнины. Грозный попытается выставить войско, но опричники тогда к театру боевых действий просто не явятся. Девлет-Гирею будет противостоять земское войско, фактически – ополчение. Удар хана будет сокрушительным; Москва будет сожжена дотла, погибнет или будет угнано в рабство более 100 тысяч человек, а сам Грозный бежит в Ростов. За теперь уже вполне очевидным предательством последуют новые казни опричников, а под шумок и многих других - не совсем лояльных бояр, духовенства и бывших думцев. Но Малюта и тут останется на плаву. Вообще говоря, опричнины уже не будет существовать, когда возобновятся боевые действия бесконечной Ливонской войны. И в конце 1572-го года войска Грозного осадят Ливонскую крепость Вейсенштейн (эстонский город Пайде). Эта крепость, вторая после Ревеля в Эстляндии, за весь период Ливонской войны была костью в горле Московии; трижды русские войска приступали к крепости, но взять ее не смогли ни разу. Первого января 1573 года тяжелая артиллерия московитов пробила брешь в стене крепости, и в пролом ринулся отряд Малюты; сам Малюта шел на штурм первым. Первым и получил смертельное ранение, от которого вскоре и скончался.

               Тут есть три прямо противоположные версии этого события: 1. Это была попытка Малюты эффектным штурмом доказать свою верность. Потому он и возглавил штурм, получив перед тем сведения, что в крепости остался только малочисленный гарнизон. 2. Это был ход Грозного, пославшего своего палача и последнего опричного приспешника на верную погибель, ибо сведения о малочисленности гарнизона оказались уткой, возможно, известной Грозному. А, возможно, известной и Скуратову, поэтому 3. Это было заведомое самоубийство Скуратова. Выбирайте любой вариант. Но все три варианта предполагают то, что о своей участи Скуратов не просто задумывался, но знал. Более того, в Иосифо-Волоцком монастыре незадолго до этого появится богатый вклад Скуратова в 200 рублей. Вклад появится одновременно с приходом в монастырь крестного хода со списком Владимирской иконы Божьей Матери, который будет передан обители от имени Малюты Скуратова. Список будет сделан по заказу Скуратова; возможно – в его Бельском имении. Об этом крестном ходе в монастыре сохранится «Сказание», в котором, по словам автора, Григорий Скуратов молил Богородицу простить его грехи, а в знак прощения даровать ему христианскую кончину.

               Взявши крепость, Грозный пленит ее гарнизон и жителей. В знак скорби по Малюте все женщины и дети будут немедленно умерщвлены, а пленённые защитники крепости казнены, как подобает случаю, в Скуратовском стиле. Пленников привяжут к кольям и копьям и зажарят заживо на кострах. «Жертвоприношение, достойное мертвеца, который жил душегубством!», - напишет об этом Карамзин [10]. Тело Малюты с почестями перевезут в Иосифо-Волоцкий монастырь. Но, говорят, похоронят тайно и ночью: иноки будут противиться такому захоронению. Похоронят его не в общем для монастыря некрополе у Успенского Собора, а у стен Трапезной палаты. Впрочем, усыпальница Скуратовых там изначально и была. А Грозный, чуть ли не впервые в истории, назначит вдове Малюты пенсию в 400 рублей в год; вернее, сохранит за Марфой Степановной оклад самого Скуратова. Но сам появится в монастыре лишь еще несколько лет спустя, в сопровождении дочерей Малюты, Екатерины-Анны и Марии.

               С воцарением Фёдора и возвращением двора из Александровой Слободы, Борис Годунов получит для строительства большой земельный участок в Кремле у Фроловских (Спасских) ворот. Годуновы развернут строительство дворца, и Мария вновь займется его убранством. И снова ее мастерские заработают на полную – тканые золотом ковры, парчовые и шелковые занавеси, бархатные скатерти, вышитые жемчугом полотенца. И одежды для мужа и свиты, фасон которых Мария придумывает сама, а девушки-рукодельницы реализуют.

               Второй ребенок у Годуновых, сын Иван, родится в 1587 году, когда на троне уже будут Фёдор Блаженный и Ирина. Родится Иван в Москве, в этом самом доме у Спасских ворот, но в первый год жизни сильно заболеет. Лечение сына Борис возьмет в свои руки: он велит напоить и обмыть Ивана святой водой и сразу за этим отнести во храм Покрова на Рву (Собор Василия Блаженного). Будет зима и сильный мороз, и лечение, похоже, возымеет прямо противоположный эффект: сразу после такой процедуры Иван умрет. Мария впредь отстранит своего мужа от ухода за детьми, и с рождением в 1589 году следующего сына, Фёдора, вновь уедет из Москвы в свое загородное поместье в Вязёмах. Кстати, Фёдором его назовут в честь Фёдора Иоанновича Блаженного, о чем сохранится свидетельство самого Годунова. Обосновавшись в поместье, Мария Григорьевна фактически затворится в нем с детьми и обслугой, впрочем, достаточно многочисленной, не скрывая, что делает это ради здоровья и благополучия детей. Периодически вспыхивающие в Москве моровые поветрия станут вполне объективным основанием для такого решения. Для Бориса же разлука с супругой и детьми не станет чем-то сильно тягостным: в это время он слишком занят делами государственными, играя, как мы видели, роль «третьего угла» в справедливо и деятельно правящем треугольнике. Но не стоит думать, что жену и детей Борис Годунов бросил на произвол судьбы: во-первых, Годуновские поместья в этот момент приносят весьма значительный доход в 90 тысяч рублей в год, что по тем временам является колоссальной суммой, распоряжается которой Мария. А во-вторых, своим детям Годунов назначает самых лучших воспитателей, в том числе и специально выписанных из заграницы. Их будут учить не только «книжному писанию», но многим другим премудростям, включая музыку. Впоследствии это выльется в то, что к моменту своей отроческой зрелости Ксения и Фёдор станут, наверное, самыми образованными людьми во всем государстве. Да и, пожалуй, самыми воспитанными, в лучших традициях добропорядочности. Учителя смогут нейтрализовать чрезмерную амбициозность и тщеславие Марии, и все как один наблюдатели будут отмечать скромность детей в противоположность броской роскоши и вычурной надменности их матери. На самом деле, есть еще и третье: помните, Годунов в предыдущем сюжете выписал из Англии врача и акушерку для Ирины? Есть свидетельство, впрочем, мало подтвержденное, что делал он это не столько для сестры, сколько для жены, «задумавшись» о судьбе того самого сына Ивана. Но «еретических дохтуров» до Москвы тогда не допустили, а без них православная святая вода помочь в мороз младенцу не смогла. Впоследствии, взойдя на трон, Борис станет приглашать наиболее известных ученых из Европы; даже университет задумает основать, только духовенство воспротивится, убоявшись проникновению, вместе со знаниями, европейской ереси. Нереализованная идея открытия университета выльется в компромисс: четырех самых прилежных, им самим отобранных юношей, Борис отправит на ученье в Англию. Результат тоже будет ожидаемым: никто из них назад не вернется, что, впрочем, можно связать с начавшимися к моменту их выпуска смутными беспорядками. Но самым, пожалуй, многочисленным и элитным корпусом иностранных специалистов будут английские и немецкие врачи. Более того, они станут и самыми авторитетными (после Марии, конечно) его советчиками. Для них он даже позволит открыть первую лютеранскую церковь в Московии, в немецкой слободе, вот только лечить иностранные доктора будут исключительно царскую семью, а оказывать лекарские услуги остальным им будет запрещено, разве что, по личному дозволению царя.

               <Другая когорта иностранных служащих – иностранные военные, которых мы назвали бы сейчас наёмниками. Из них формировались целые отряды; основу их составляли ливонские немцы, но «джентльменов удачи» хватало самых разных, из различных стран Европы. Одним из таких наемников и станет француз Жак Маржерет, профессиональный наемник, послуживший перед тем и в Трансильвании, и в Венгрии, и в Польше, и, в конце концов, в 1600-м году, оказавшийся в Московии, где войн еще было немного, а платили хорошо. Маржерет переживет Смуту, послужит и Годунову и Лжедмитрию, при Шуйском с наградой отъедет во Францию, где напишет и издаст труд, сделавший его известным – «Состояние Российской державы и Великого княжества Московского». А потом опять вернется в Московию, довоёвывать под знаменами Лжедмитрия Второго, но выйдет из смутной истории невредимым и умрет на родине своей смертью. Кроме своего труда, содержащего потрясающие свидетельства «смутного очевидца», Жак Маржерет нам понадобиться еще для одного поворота нашей истории.>

               Говорят, что и сестры Марии в этот момент живут уже с ней; впрочем, достоверно известно лишь о старшей Екатерине-Анне, что она окончательно поселится в доме Марии после смерти мужа, передав в управление всю его собственность Годуновым.

               Жизнь Марии круто изменится со смертью Фёдора Блаженного и уходом в монастырь Ирины Годуновой. Говорят, Мария с замиранием сердца, с предвкушением окончательного взлёта, сопровождаемого тайным страхом, ждёт в своем поместье решения Земского собора, избирающего на царство ее мужа. На самом деле, тайный страх Марии будет небезосновательным: кроме Годуновых, состоявших с почившем царем в родстве через Ирину, в родстве с царской фамилией находится и род Романовых, также имеющих формальное право претендовать на престол. Глава рода Романовых, Фёдор Никитич Романов-Юрьев (будущий патриарх Филарет), - двоюродный брат умершего царя Фёдора. Человек очень уважаемый и при дворе, и в городе; мало того, что он более знатен, чем Годуновы, так еще и очень хорошо образован и даже слывет эрудитом. Кроме того, он – великолепный наездник, первый щёголь, дававший фору Годунову, даром, что женат на Ксении Ивановне Шестовой (будущей инокине Марфе), которую обожает, носит на руках и других особ противоположного пола, «падающих штабелями к его ногам», не видит в упор. Фёдор Никитич в тот момент - главный дворовый воевода и один из трёх руководителей Боярской Думы. Но всё на Соборе пройдет гладко: на волне всеобщей любви к Ирине (см. предыдущий сюжет), Бориса Годунова изберут на царство единогласно; даже Романовы проголосуют за Бориса. Однако страх перед Романовыми у Марии останется надолго и сыграет еще свою роль.

               Будучи избранным на царство в феврале 1598 года, Борис Годунов переезжает в Кремль только в апреле. В это время его кремлевский дворец активно достраивается и украшается. Въезд в Кремль нового царя получается необыкновенно пышным: к приложенному руками Марии убранству процессии добавляется вполне искренние приветствие и сопровождение Годуновых народом. Надо отметить, что, похоже, это первое и последнее искреннее приветствие этого царя на улицах. Царь едет первым, в царском облачении, но без короны, верхом. Следом за ним на коне – царевич Фёдор. Мария с дочерью Ксенией – за царевичем в роскошно убранной карете. И всюду, на всем пути от Новодевичьего до Кремля, – толпы людей, с хлебом-солью, с дарами… Народ ликует, встречая нового государя. Царь время от времени останавливается, спешивается, кланяется народу в ответ на его поклоны, принимает хлеб-соль, но от других даров отказывается. Так и въезжает в Кремль. В воротах Кремля – духовенство во главе с Патриархом Иовом. Здесь Годуновы, отец и сын, окончательно спешиваются, а Годуновы, мать и дочь, выходят из кареты и пешком идут в Кремлевские храмы. В Успенском Патриарх благословляет Годунова на царство, в Архангельском Годуновы поклоняются могилам царей. Ксения с Фёдором следуют за царем и царицей, а свидетели процессии умиляются царским отпрыскам: как красивы они оба, темноволосые, светлокожие, с огромными, выразительными карими глазами. Рисуя образ Ксении, очевидцы отмечают ее длинные чёрные волнистые волосы и необычайно острый ум. Как подчеркнуто скромны и уважительны они и к родителям, и к святыням, просто ангелы во плоти. Народ в этот момент влюблен, скорее, в детей, а не в царственную пару. Увы, так тоже бывает очень часто: ангелам приходится в этом мире страдать гораздо больше, чем обычным людям, а тем более чем тем, кого ангелами нельзя назвать ни при каких условиях. Но и в этот момент Годунов заботится о благополучии всего семейства: одним из первых своих указов он предписывает в церквах петь многолетия не только ему, но жене и детям, а в крестоцеловальной грамоте, при вступлении на трон, значится, что присягающий обязуется быть верным царю и царице и оберегать жизнь и здоровье их и детей.

               Во дворце Годуновых вновь закипает стройка. К имеющимся покоям пристраиваются отдельные терема для царевны и царевича. Новый терем будет построен и для царицы. Одновременно Годуновыми приобретается еще одно, ближнее загородное имение – Хорошёво, которое очень полюбит Мария, настолько, что, похоже, позабудет о своих Вязёмах.

               Деятельность Годунова на новом поприще поначалу идет по накатанному руслу прежнего правления «триумвирата» Фёдор-Ирина-Борис; оно и понятно, Борис правит, ведя свой экипаж по колее, указанной ему прежней царственной парой. Но Ирина, уйдя в монастырь, похоже, совсем отстраняется от дел; не то, что не помогает советами брату, но даже и не сильно интересуется его делами. И место в одном из освободившихся углов «треугольника» занимает Мария. А она ой как отличается и от одного прежнего «угла», и от другого. Это поначалу проявится и в большей роскоши и вычурности их выездов – на богомолья и в поместья, когда кортеж будут сопровождать всё большее и большее количество придворных и слуг. Придворным будут предписаны соответствующие вкусам царицы, ей и разработанные наряды и украшения, унифицированные в соответствии с положением этих придворных в кортеже и с их статусом при дворе. Борис сначала, по традиции, заведенной Фёдором, будет выходить к народу, принимать челобитные и прошения, выслушивать и судить споры, обиды и несправедливости. Но если пунктуальный Фёдор делал это всегда в строго определенное время, и народ знал, в каком часу он сможет увидеть своего государя, то Борис будет соблюдать лишь дни недели. А потом кто-то ему подскажет, что не обязательно выслушивать речи, пусть и подданной ему, но всё же черни; можно поставить и толкового майора дьяка, пусть слушает и решает. А коль не сможет – ну тогда можно и царю подключиться. А еще лучше челобитные подавать в письменном виде, причем гораздо удобнее это делать не лично, а через канцелярию, дабы получить входящий номер. Царь начнет отдаляться, отодвигать ту планку необходимой близости власти и подданных, что определили для себя Фёдор с Ириной.

               И всё это не без усилий Марии. Мария сформирует свой круг общения из придворных дам и боярынь. И если при Ирине хорошим тоном в высшем дамском свете было собственноручно работать в мастерских на благо сирых и убогих, то при Марии в мастерских будут работать по найму или принуждению девицы-простолюдинки. Работать - на благо Марии и окружающих ее придворных дам, делом которых будет собирать сплетни и перемывать косточки всему двору. Особенно на этом поприще отличатся последовательно княгиня Мария Лыкова и сменившая ее на должности верховой боярыни княгиня Мария Фёдоровна Пожарская, мать будущего героя второго ополчения и руководителя освобождения Москвы Дмитрия Пожарского. Кстати, специально для поклонников Википедии. Почему-то эта должность там зовется «верховной боярыней». Нет, конечно. Главная боярыня при дворе царицы, конечно, «верхо́вая», от слова «верх», имевшего в те времена значение «двор». Так или иначе, но постепенно сбор сведений и сплетен ставится на поток: Лыкова или Пожарская, вращаясь в своем дамском кругу, собирают сведения и слухи; выделяя то, что им кажется наиболее важным и интересным, доносят в своих интерпретациях всё это царице, которая в конспективном виде и с собственными акцентами преподносит царю. Царю становится существенно проще: чем собственноручно копаться в обилии информации из челобитных и узнавать новости от прямых встреч с подданными, гораздо удобнее получать уже обработанный и скомпилированный дайджест этой информации из рук жены на несколько страничек. Но такой дайджест, пропущенный через сито мнений придворных дам, отредактированный и утвержденный царицей, уже заведомо страдает искажением реальности. И, тем не менее, заменяет собой со временем реальную информацию. А как иначе, если нет больше в треугольнике иных углов? Только Мария.

               Другой процесс, начавшийся в это время, серьезно подпортит правление Бориса Годунова. Помните, взойдя на трон, Ирина и Фёдор первым делом заменили проворовавшихся и погрязших в мздоимстве и протекционизме чиновников Грозного на свой «кадровый резерв», состоявший, большей частью, из верных и преданных многочисленных Годуновых? Но время берет своё, и этот «кадровый резерв» тоже постепенно начинает отходить от дел, просто по причине естественного старения, а свою «школу» новых управленцев Годунов не сформирует, и никто ему этого не подскажет. В 1598 году, практически сразу по смерти своего воспитанника Фёдора Блаженного, умрет и его пожилой «дядька», исполнявший при Фёдоре роль дворецкого. Это он когда-то вскрыл воровство казны в три четверти ее поступлений. Места́ выбывающих Годуновых начнут занимать наиболее знатные на этот момент бояре; в первую очередь - Романовы. Кроме старшего Фёдора Никитича, есть еще четыре брата Романовых, которые начинают играть в этот момент основные роли при дворе: младшие (относительно Фёдора) сыновья Никиты Романовича Захарьина-Юрьева Михаил, Александр, Иван и Василий. Упоминается также и Никифор Никитич, но сведения о нем минимальны. Кроме того, есть сёстры Никитичны – Ирина, что замужем за Иваном Ивановичем Годуновым, Марфа, что замужем за влиятельным князем Борисом Камбулатовичем Черкасским, и младшая незамужняя Настасья. Сам же родоначальник Романовского семейства, умерший уже к этому моменту Никита Романович, входил в первоначальный регентский совет, который перед смертью создал Грозный: ему, вместе с боярами Мстиславским, Шуйским, Бельским (Богданом) и Борисом Годуновым Грозный вменял в обязанность опекать царя Фёдора. Уже перед самой своей смертью, случившейся в 1585 или 1586 году, Никита Романович взял с Бориса Годунова клятву жить в мире с его детьми вечно. Увы, не вечно ничто. Кстати, городское поместье Романовых находилось тогда в Китай-городе, на Варварке. Там теперь городской музей «Палаты бояр Романовых».

               Страхи Марии, ввиду реального укрепления позиций Романовых во власти, оживают вновь; а, снабженные сплетнями, слухами и домыслами, отфильтрованными «дамским ситом», обретают всё бо́льшие и большие размеры. Но поводом для разгрома Романовского дома станут совсем другие события.

               Едва взойдя на трон, Мария и Борис сразу озаботились судьбой своей дочери, Ксении, которой на тот момент уже 16 лет. Не только Ксении, но и Фёдора: эта озабоченность вылилась и в первый «странный» указ Годунова (один из первых по восшествию его на трон), запретивший самым ближним боярам, Мстиславским, Шуйским и Воротынским, жениться до венчания на трон сына Годунова Фёдора. Впрочем, такую меру предосторожности Годунов скопировал у Василия III. Но сначала – старшая Ксения. Мало того, что надо правильно пристроить умницу-красавицу царевну; надо, по семейной традиции, получить от этого максимальную выгоду. Для престола, конечно, ну и царственного семейства. И тут подворачивается кандидатура, кажущаяся подходящей. Шведский принц Густав Эрикссон Ваза. Своеобразие и неоднозначность этой кандидатуры на роль мужа для во всех смыслах удивительной и неординарной принцессы приводит ряд исследователей к мысли, что выданья Ксении за него в планах Годуновых не было; что был разыгран спектакль в пику польскому королю Сигизмунду III, дабы вынудить того разменять Ливонию на отсутствие притязаний на шведскую корону (которой Сигизмунд номинально владел) со стороны шведского наследника. В поддержку этой версии выдвигается тот факт, что параллельно с несостоявшейся женитьбой Густава на Ксении запускаются процессы сватовства Ксении за одного из австрийских наследников. Но, как мне кажется, официальная версия с приглашением Густава в Москву для свадьбы более верна, просто отказ от этой свадьбы произошел несколько раньше, и в Австрию новые сваты отправились уже после отказа. И тогда получается, что Борис Годунов, на пару с Марией, разыграли ту же карту, что и Грозный 30-ю годами раньше, попытавшись поставить на трон Ливонии марионеточного правителя, женив его на дочери своего двоюродного брата. Только если Грозный положил на кон в виде играющей карты Марию Старицкую, то Годуновы зашли с козыря – собственной прекрасной дочери Ксении.

               Густав Ваза – фигура очень неоднозначная, и те, кто преподносят его, как эдакого разбитного не вполне молодого авантюриста-проходимца, а, стало быть, фигуру заведомо «непроходную», лукавят или недоговаривают. Но что поделать, так проще считать Годунова человеком недальновидным, совершающим ошибки одна за другой. Это в ряде случаев так, но не здесь, и правды ради надо признать, что Годунов, даже делая ошибки, умел их признавать и, насколько было возможно, исправлять. Густав был сыном весьма вспыльчивого и эксцентричного шведского короля Эрика XIV. Со временем эксцентричность Эрика перетечет в его сумасшествие, и он будет свергнут братом, когда Густаву не будет еще и года. Самое пикантное тут то, что родится Густав от связи Эрика с трактирной служанкой, единственной финкой на шведском троне тех времен, Катрин. Эрик будет их вторым сыном, и Эрик с Катрин обвенчаются лишь спустя полгода после рождения Густава. Так что права Густава на шведский трон будут заведомо спорными, и духовенством Густав, как наследник, принят не будет. А когда Эрика свергнут, младенец, а потом отрок и юноша, Густав, будет обречен на скитания, пока не окажется в иезуитском монастыре, где получит превосходное образование. Он будет свободно говорить, кроме шведского, на итальянском, французском, немецком и русском (славянском в источниках), но больше прославится своими опытами в алхимии и упражнениями в философии и врачевании. Последнее, зная любовь Годунова к этому ремеслу, скорее, и перевесит чашу весов. Поставить Густава на Ливонский престол поможет его королевское происхождение; о неприятии духовенством такого способа наследования можно и забыть, и тогда королевская кровь сделает его на троне - легитимным, а Ксения – зависимым от Московии. Ошибка Годунова в другом: допустив право наследования для отпрыска незаконного брака в Ливонии, стало быть, допустив наследование только по крови, но не по церковному закону, он откроет ящик Пандоры и в собственном царстве. Когда ему на смену придет тот, кто назовется именем Дмитрия, наследника Грозного по крови, никто и не вспомнит о том, что Дмитрий – незаконнорожденный, и даже будучи реальным сыном Грозного, по церковным канонам наследовать отцу он не может. Но кто ж вспомнит, когда трон на кону? А что до «не молодого», то Густаву на момент его приезда в Москву исполнится 31 год.

               А вот с «разбитным» выйдет осечка. Густав приедет в Москву и будет обласкан царственной четой. Еще на границе Московии его встретят специальные царские посланники, заменят ему экипаж на более дорогой, приоденут по моде Марии и с почетом доставят в столицу. Здесь ему выделят в кормление Калугу и еще три города, доходы которых станут поступать в его личное распоряжение, он обрастет собственным двором, штатом слуг и челяди, поселившись в специально выделенных для него Годуновыми хоромах. И первое, что сделает обжившийся на новом месте потенциальный жених – выпишет к себе из Данцига … любовницу, с которой станет жить в открытую. Ряд источников называют ее Екатериной, смакуя, что, якобы, у себя дома она оставила мужа и детей. Впрочем, известия об этом приводит лишь Конрад Буссов в «Московской Хронике»[10], но нам это свидетельство не сильно поможет: появление любовницы у потенциального принца – достаточный повод и для разрыва с ним отношений, и для насмешек над царской фамилией. А уж замужем любовница или нет, Екатерина она, или еще кто – какое, право, дело?

               Насмешками наполнился весь двор. Да что там, вся Москва начала шушукаться: вот как Годуновы дочь-то свою опростоволосили! А сплетнями и слухами распоряжается двор царицы. Похоже, что тут и рождается гневная идея: Густава из кандидатов в принцы уволить, а слухи и сплетни – пресечь на корню. И если первое сделать просто – выгнать претендента из московских хоро́м нафиг в Углич, отнять Калугу, и пусть там занимается своей химией, то вот со вторым – сложнее. Пресечь слухи можно только определив их источник. А как определить, коли вся Москва только о том и судачит? Похоже, что решение рождается и в этот раз на женской половине: надо потребовать от подданных, чтобы те сразу докладывали наверх о том, что кто-то позволил себе что-то нелицеприятное сказать о царе, царице или царевне. Иными словами, доносили. Постепенно сбор слухов начинает становиться делом увлекательным: еще бы, раз сама царица заинтересовалась. Но тут постепенно расползающиеся сплетни приносят еще один слух, от которого, похоже, у Марии случается стресс. Да такой, что не сказать мужу о том нельзя. Слух на женскую половину приносится от кого-то, с кем в минуты особой интимной откровенности был тот самый Жак Маржерет… Впрочем, иная версия гласит, что Маржерет сам, пользуясь высочайшим покровительством и благоволением слухам, доложил об услышанном царице. Слух гласил, что царевич Дмитрий, что упал на ножик в припадке то ли игры, то ли эпилепсии в Угличе в 1591-м году, на самом деле не умер; что он жив, повзрослел, вот-вот объявится в Московии и вернет себе украденный было Годуновым престол.

               Такой слух оставить без внимания было никак нельзя. Но, с другой стороны, если этот слух активно начать «разрабатывать», то можно спровоцировать целую волну этих слухов: само упоминание о возможном чудесном спасении царевича Дмитрия спровоцирует поток слухов «второго порядка»: «Ага, если так заинтересовались самые-самые верхи, стало быть, тут действительно что-то есть. Видать, жив царевич!» И тот выход, который в результате родился, по моему скромному мнению, это чисто женский ход, подготовленный опытом анализа и просеивания предыдущих мелких слухов «аппаратом женской половины» во главе с царицей и ее неизменной помощницей, верховой боярыней. Надо собирать сплетни и доносы, всячески поощряя их появление и их авторов, но при том ни в коем случае не обозначать, какую именно информацию пытаются добыть «аналитики» для царя с царицей. Информационный «поток» должен быть односторонним, в одни ворота: только в сторону двора. Но как же тогда проводить расследования слухов и доносов, ведь, стоит начать проявлять интерес к каким-то тонкостям и задавать наводящие вопросы, сразу станет понятно направление расследования?

               А никак. Не надо никаких расследований: есть донос, похож он на правду – значит, так оно и есть. А нужная информация рано или поздно сама вылезет, просто надо тщательнее выпытывать у того, на кого донесли, что тот знает. Такая система моментально внедряется в общество: теперь любой человек получал право совершенно безнаказанно настучать на своего ближнего; мало того, что безнаказанно, так еще и получить за это награду, если донос касался злого умысла против царя или его семьи. Как пишут многие интерпретаторы об этом периоде, «этим стали активно пользоваться бесчестные люди, чтобы оговорить своих недругов и обогатиться. Началось массовое падение нравов» [12].

               <Знаете, в цитате выше я, пожалуй, не соглашусь лишь с одним только словом – «началось». Нет же! Не началось и не закончилось. Так было, и так будет, и это, судя по всему, некое общее свойство человека. Причем, как мне кажется, человека всякого общества, всякого этноса, всякой культуры и всякого века. Стоит лишь снять морально-законодательные ограничения на нечистоплотность, и это самое общество моментально разделяется на две половины: тех, кто стучит и строчит доносы, и тех, кто этому ужасается, сторонится и, в конце концов, получает донос на себя. Зрелость общества влияет только на соотношение в нем первых и вторых, но, как мне кажется, вариации тут от века к веку лишь во втором порядке величины. А так - половина на половину. Кстати, граница тут проходит не только по отношению к доносам; по той же линии проходит, например граница между теми, кто сидит и теми, кто их охраняет. Между теми, кто кричит «бей первым!», и теми, кто говорит «не убий». Нет, в последнем примере есть еще и особый, третий контингент, но он крайне немногочислен и знако́м практически поименно – это те, кто имеет мужество за свое «не убий» идти на Голгофу. Так было и так будет, потому, что как однажды сказала Наталья Петровна Бехтерева, «когда я слышу про эволюцию мозга, то всегда удивляюсь, что за те века и тысячелетия, что мы можем проследить историю человечества, ничего существенного с мозгом не произошло» [13]. За многие тысячи лет, пока организм человека и окружающая его действительность кардинально менялись из края в край, человек как думал, так и думает, как чувствовал, так и чувствует. Потому и появляется это деление на две половины, потому и повторяются раз за разом опричнины, порухи, смуты и гражданские войны с одним и тем же набором жестокостей и страданий.>

               К середине-концу 1600-го года доносы уже охватили всю страну. Когда пишут, что везде сновали «царские лазутчики» - не верьте: в них просто не было надобности. Той половины общества, что стучало, было достаточно, чтобы покрыть потребность царя и царицы с лихвой на добровольных началах. А отсутствие необходимости в доказательстве вины делает эту систему всеобщей: помещики стучат на своих соседей, дабы получить их поместье. А получив, огребают донос от своих холопов, которым за это даруется свобода, а иногда и само поместье… и так по кругу. Но сведения о Дмитрии в се́ти всеобщего доносительства пока не попадают. Зато попадает значительная фигура. Богдан Яковлевич Бельский. Сын Якова Лукьяновича Бельского, племянник Малюты. У нас до сих пор не было повода вспомнить об этой линии родственников Малюты Скуратова, но фигура важная, мы ее поминали вскользь: он, получается, двоюродный брат царицы. Но, самое главное, это тот самый персонаж, что играл в шахматы с Грозным в присутствии Бориса Годунова, когда Грозный отошел в мир иной. Назначенный умирающим Грозным в опекунский совет, сразу по смерти последнего он попадает в опалу: Фёдор и Ирина его отсылают от греха подальше в Нижний, в почетную ссылку. А по воцарении Бориса Мария Григорьевна уговаривает мужа снять с брата опалу и вернуть обратно. Борис возвращает Богдана Бельского, но тут же усылает его на украинные земли, в донские края, где, начатое Ириной и Фёдором, продолжается строительство порубежных крепостей убежавшей от Грозненской Порухи вольницей. У впадения речки Бахтин в Оскол возникает Царёв-Борисов. Возникает он, как и многие крепости того времени, на удобном месте стихийно, но почетно услать туда нежелательного воеводу для наблюдения – отчего же и нет? Почему нежелательного? Сейчас увидим.

               <Царев-Борисов на карте не ищите: нет такого города сейчас. Но координаты где он был, могу скинуть. Интересное место; городище там осталось, только сейчас это в Украине, в районе Изюма. Собственно, это и была крепость на Изюмском шляхе. Городов и при Фёдоре с Ириной и, по инерции, при Борисе, основано на окраинах было немало, но к теме нашего сюжета, кроме Царёва-Борисова, будет относиться еще один заброшенный ныне город – моя любимая заполярная «златокипящая вотчина государева», Мангазея. Причем в печальной судьбе Марии она сыграет самую, что ни на есть, зловещую роль.>

               Донос приходит из Царёва-Борисова. Дескать, Богдан Яковлевич любит повторять, что Борис-то царь в Москве, а вот я – в Борисове. Бельского доставляют в Москву; заступничество сестры не позволяет Годунову с ним расправиться, но Годунов сам выдирает клок из его бороды, а остальную бороду приказывает выщипать «по волоску». По легенде, конечно. После чего Бельского ссылают, по одной из версий – в Сибирь, по другой – «на Низ», что может быть как Нижним, так и любым другим городом Понизовья (в описываемые времена – междуречье Оки и Волги). Когда Борис умрет и воцарится Мария, она его помилует и вновь вернет, а в благодарность за то Бельский свою сестру предаст, признав Лжедмитрия и даже сообщив, что лично спас царевича от смерти в Угличе.

               Эта опала возымеет два совершенно удивительных последствия: во-первых, и Мария, и Борис поймут, что таким вот простым способом можно избавляться от неугодных партнеров-конкурентов, например, Романовых. А во-вторых, эффект от опалы Богдана Бельского приведет к трансформации слухов. К переворачиванию их против самой царствующей четы: «Ага. С Бельским Годунов расправился, значит, мешал он ему. Но чем он мог помешать, когда царь с царицей в Москве, а Бельский – в Борисове?»   И вот тут-то и вспомнится смерть Грозного царя, при которой присутствовали два лица: пострадавший Бельский и покаравший его Годунов. Вспомнится и тогдашний слух, что Грозный царь отправился в мир иной не по своей воле. Но был бы убийцей один Бельский – зачем его карать по доносу? Годунов мог бы его и за дело наказать. Значит, вдвоем они его ммм… эээ… «отделали». Вот Годунов следы и заметает. И затихший было слух об убийстве Грозного мало того, что возрождается, но и обретает вполне конкретные формы, ставя кляксу на репутации царя: «Нечист Годунов-то, ой не чист!»

               Я не думаю, что идея с Бельским принадлежала Марии; скорее, наоборот, Мария должна была противиться. Возможно, это вызвало и семейный скандал, о котором умолчали Татищев с Карамзиным. Но идея провернуть то же, только круче и жёстче, с Романовыми, больше походит на ее рук дело. Такая идея должна была бы и примирить семейных скандалистов, будь такой скандал правдой. И если карта Бельского разыгрывается из случайного доноса, то донос на Романовых, подтвержденный подбрасыванием (пакетика с белым порошком) мешочка с колдовскими отравленными кореньями, фабрикуется с чистого листа, от начала и до конца. С Романовыми разыгрываются краплёные карты. И это уже стиль Марии Григорьевны, в духе и по заветам ее батюшки. Да и последствия для Романовых будут не в пример жёстче.

               Мешочек с «колдовскими кореньями», что используют обычно для приготовления не только колдовского зелья, но, в первую очередь, ядов, найдут в доме Александра Никитича Романова. Кстати, это его полк преследовал убегающего в 1591-м году из-под Котлов татар Газы Герая. Яд найдут во время обысков в домах всех Романовых по доносу, который получит глава Аптекарского приказа Семён Годунов. Судя по тому, что именно ему поручат вести следствие и дело против Романовых, автором этого доноса он сам и был: сам распорядился подбросить улику в дом младшего Романова, сам состряпал от имени романовского служки донос с указанием подброшенного, сам и возглавил следствие. В ходе которого, естественно, подброшенный «вещдок» и нашел. Хотя трудно предположить, что «совсем сам», а не по высочайшему повелению, тем более что арест и обыск не обошелся без вооруженного столкновения. Годунов для ареста Романовых послал отряд стрельцов, который штурмом взял Романовскую усадьбу на Варварке. В случае с Романовыми известно и имя служки-доносчика – Вто́рой (это имя такое) Бартенев, казначей Александра Никитича. Это так, для памяти. Но подозрение пало на весь Романовский род. Следствие ведется достаточно долго; оно и понятно: род Романовых столь знатен и высок, что бездоказательно его обвинять чревато. Но как ведется следствие в ситуации, когда приговор заранее утвержден, и когда следователем найдена главная улика (ибо он сам знал, где ее искать), все мы теперь знаем. Вот, и тогда было также, но для видимой законности срок расследования можно и потянуть. Ответ перед самим царём держит старший в роду Фёдор Никитич Романов, но сразу после доноса под стражу заключают всю большую семью Романовых – кроме братьев Романовых и их семей аресту подвергаются князья Черкасские, Шастуновы, Репнины, Сицкие с семьями, а также дворовые люди, прислуга и челядь. Романовых и князя Черкасского подвергают пыткам, но это семейство очень крепко: даже под пытками никто из них не опускается до оговора ближнего. Более того: среди всех, допрошенных с пристрастием слуг Романовых не нашлось ни одного, кто бы оговорил своих господ. Ни одного! Но для вынесения приговора этого и не требуется, и в июне 1601 года открывается суд.

               <Настучавший на Романовых Второй Бертенев, получается, единственный человек из всего романовского окружения, кто предал своего господина. Тем интереснее для нас его мотивация. Всё оказывается очень просто: Бертеневы – род дворянский, владевший своими захудалыми и разорившимися вотчинами. Потому Второй и пошел на службу к богатым боярам, сначала к Фёдору, а затем к Александру. Но, по закону о холопах, принятому еще в 15 веке и подтверждённому Фёдором, после нескольких лет добровольной службы принятый на нее свободный человек обязан был подписать с новым хозяином кабальный (в прямом смысле слова «кабала» - пожизненный договор зависимости от нового хозяина) договор, делающий его холопом. А кому хочется потерять свободу и попасть в кабалу? И вот подвернулся способ. Нет хозяина – нет кабалы.>

               Суд поручается боярской думе и духовенству. Но тут думские бояре явно опасаются последствий для себя и не соглашаются судить Романовых в думских палатах. Тогда, как всегда в пикантных случаях, на помощь Годунову приходит Патриарх Иов, и судебное разбирательство ведется на патриаршем дворе. Финальным аккордом разбирательства становится очная ставка старшего в роду Фёдора Никитича и оклеветавшего его брата казначея Бартенева, во время которой предъявляется улика. Решение суда гласит: Фёдора Никитича постричь в монахи под именем Филарета в Антониев Сийский монастырь (на Северной Двине, в районе Архангельска). Его жену, Ксению Ивановну (Шестову) постричь в монахини под именем Марфы и сослать в Заонежье, в с. Толвуя (район Медвежьегорска). Детей Фёдора и Ксении, пятилетнего будущего царя Михаила и десятилетнюю Татьяну, сослать на Белозеро вместе с Настасьей Никитичной Романовой, Марфой Никитичной и ее мужем Борисом Камбулатовичем Черкасским и женой Александра Никитича Ульяной Семёновной (Погожевой). Самого Александра Никитича сослать в Усолье-Луду (современная д. Луда в Архангельской области, на Унской губе Белого моря, куда и в наше время добраться непросто). Василия Романова - в Яранск (иногда знатоки пишут, что в Яренск, но нет, в Яранск, что в современной Кировской области), Михаила – в Ныроб (район Чердыни, на севере современного Пермского края), а Ивана – в Пелым (сегодня – покинутый не так давно поселок за Уралом, на северо-востоке Свердловской области).

               Везти осужденных будут в цепях; конвоиры Василия по приезду в Яранск получат указ следовать с ним дальше в Пелым, по пути куда, в Верхотурье, Василий заболеет, а по приезду в Пелым вскоре умрет; перед смертью его и брата Ивана будут держать в одной избе, но прикованными к разным углам. Ивану повезет больше, он – один из немногих, кто выберется из этой истории живым. На выборах царя в 1613-м он проголосует против избрания на царство своего племянника. В Ныробе погибнет Михаил: по прибытии его «этапа» там не окажется подходящей избы, и Михаила посадят в яму, перекрытую бревнами. Приставам будет предписано зорко следить за заключенными и пресекать любое их общение с кем бы то ни было, но местные жители, видя мучение узника, все равно будут его жалеть и потихоньку подкармливать, изощренно пряча еду. Ныробские мальчишки приспособятся наливать молоко в полые стебли дягиля, запечатывая их хлебным мякишем. Не поможет: Михаил умрет от истощения. В народе его назовут «ныробским мучеником». Пока Годунов будет увещевать бояр и многочисленных иноземных посланцев в своей доброй воле и милосердии, рассказывать, как он отменил впервые в истории Руси смертную казнь и посылать царские грамоты о смягчении условий высокопоставленных пленников, Мария будет потирать руки. Главные конкуренты устранены, амбиции подтверждены, сердце Семирамиды укрепилось, а кровь Малюты, получив инъекцию запредельной жестокости, на время успокоилась. Грамоты о смягчении содержания пленников возымеют (уж не стараниями ли царицы) обратный эффект: в Беломорской Луде, чтобы не «вошкаться» с именитым пленником, приставы удавят Александра Никитича. Подорванное дыбой и пытками сердце князя Бориса Камбулатовича Черкасского не выдержит – он скончается на Белозере на руках жены, Марфы Никитичны. После случая с князем Черкасским Годунов, видимо, испугается, что переборщил, поскольку Борис Камбулатович не зря Черкасский. Раньше его звали Хорошай-мурза, он - сын предводителя старинного карачаевского (потому и Хорошай) рода со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде кровной мести и тому подобного средневековья. Тогда, год спустя после заточения, тех Романовых, что были на Белозере с Черкасским, включая детей старшего Фёдора, он велит расковать, перевести в старинное и конфискованное казной Романовское родовое имение в Клинах, что в уезде Юрьева-Польско́го (теперь в Кольчугинском районе Владимирской области) и обеспечить всем необходимым.

               < Несколько ремарок. В этом месте Годунов дает еще один урок последующим диктаторам: приближайте князей воинствующих горских этносов с особой осторожностью. Трудно будет наложить опалу в случае чего. Другое: часто встречается сентенция, что Марфа (иногда – Анастасия) Никитична тайно вывезла детей Фёдора в Клин/Клины. Нет, не тайно, по распоряжению Годунова, испугавшегося мести гордого горского рода. И да, не в Клин, а в Клины. Родовая усадьба Никиты Романовича Захарьина-Юрьева, перешедшая по наследству к старшему Фёдору Никитичу Романову - в Клинах, тогда как в Клину жил и работал Чайковский, но он из другой оперы>.

               Оставшихся в живых Романовых и тела погибших их братьев вернет в Москву одним из первых своих указов Лжедмитрий Первый. Вот это и есть Гражданская война.

               После истории с Романовыми начнут роптать не только обычные граждане, но и верхушка. Если «народный» царь может позволить такое с самыми именитыми боярами, да к тому же и народными любимцами, то что же он может сделать с ними? А горожане вспомнят, как после истории с Бельским, что всё это неспроста; раз Годунов уничтожил род Романовых практически под корень, значит, боялся их. А значит, было чего бояться: знает Бориска, чьё место занял неправедным путём, вот и заметает следы. Народ заговорил о том, что Годунов дьявольским образом занял свое место на троне. Удушил Грозного, приказал извести царевича Углицкого, помог уйти в мир иной Фёдору Блаженному, заточил в монастыре и заставил отречься Ирину. Да что с него взять: мало того, что служил в опричнине, под боком у Грозного на первых ролях, так еще и женат на Малютиной девке, а яблоко-то от яблони… Ну, сами знаете, что такое слухи. Но такие слухи не водятся без продолжения, и вскоре наверх всплывают два главных слуха: Раз такое беззаконие творит сам Государь – жди кары небесной на всю страну. И раз это беззаконие происходит на самом верху – а Бог-то всё видит – то он и пошлёт избавление. А, может, уже послал: не зря народ судачит о чудом выжившем царевиче Дмитрии! Говорят, уже людей собирает на Москву идти!

               Самое ужасное для Годунова и всего его семейства то, что первое – кара небесная – «сработало» практически сразу за арестом и первыми смертями в Романовском Доме, подтвердив общее мнение. На страну опустилась такая кара, какой не знали многие поколения московитов; а может, и вообще не знали. Великий Голод.

               Весна 1601 года была долгой и морозной. Ночные морозы держались до середины мая, а в короткие дневные оттепели Солнце вело себя как-то странно: светило тускло, что твоя Луна северной белой ночью, как будто кто-то укутал небосвод полупрозрачной серой пеленой… Но когда, наконец, ночные морозы отступили, пелена сгустилась и превратилась в одну сплошную тучу, зарядившую дождем. Ничего не посадившие по весне крестьяне так и не вышли в поле; даже косить было невозможно. Дождь не прекращался десять недель, после которых, в августе, снова пришли ночные морозы.

               Вряд ли жители Московии могли додуматься, что всему виной - извержение вулкана Уайнапутина в Перу, произошедшее 16 февраля 1600-го года, на другом краю Земного шара. След пепельного облака достиг пределов Годуновского царства через год, образовав ту самую пелену, долго не дававшую земле прогреться и образовавшую условия для конденсации влаги, пролившейся дождем. Впрочем, о том, что Земля – шар, как мне кажется, абсолютное большинство московитов не только не подозревало, но даже и не задумывалось, и это незнание позволило сформулировать истинную причину произошедшего: кара Господня. Кара, последовавшая за то, что народ московский родил, выпестовал и возвел на царство того, чьё место в преисподней. В некотором смысле, так оно и есть; диагноз московитов абсолютно правильно отображает и сегодняшнее предположение (а вулкан в Перу, как причина катастрофы, конечно предположение, а не утверждение), что всему виной появление на вершине вулкана огненной лавы, место которой глубоко внизу под землей. Когда на вершину взбирается тот, чьё место в преисподней, неизбежно следуют разрушительные извержения (это не я, это закон вулканологов).

               Великий Голод в Московии продлился три года: вслед за абсолютно неурожайным 1601-м последовал похожий 1602-й. Мало того, что в условиях первого неурожая земледельцы вынуждены были сохранить, в ущерб себе, семенной фонд; будучи посаженными по весне, зерновые были вновь убиты сильными аномальными морозами конца мая - начала июня. Повторные скудные посевы вызреть не успели, и уже следующий посевной сезон озимых 1602-го и яровых 1603-го был сорван. Цены на хлеб начали расти уже весной 1601-го, но в два последующих года они уже скакнули на два порядка. Голод, начавшийся в Москве к концу 1601-го в 1602-м превратился в абсолютный ужас, когда голодные жители стали есть всё, включая кошек, собак и мышей. К концу 1602-го года начали фиксироваться случаи мертвоедения и каннибализма, а на рынках появились пироги с человечиной. Массовая гибель людей привела к появлению незахороненных трупов на улицах. Всё это вместе спровоцировало вспышку холеры, ставшей основной причиной смертей уже в 1603-м.

               Тут очень интересно проанализировать действия властей, в первую очередь - царя. Вообще говоря, часто бытует мнение, что Годуновские действия в одних случаях, а бездействия во вторых, спровоцировали и многократно усилили негативные следствия неурожая. Я думаю, что это не совсем так: да, очень часто Годуновым принималось неверное первое решение. Но стоило ему увидеть отрицательные последствия этого решения, сразу же следовало его исправление. И именно это в корне отличает правление хоть и Блаженного, но умевшего просчитывать ходы на несколько шагов вперед Фёдора и его жены Ирины, от умного и деятельного, но не умеющего строить долгосрочные прогнозы Бориса и его слишком самоуверенной и амбициозной, но, в общем-то, недалекой, жены Марии. Увы, негатив от пусть и исправленного, но первоначально неверного хода, оставался и сильно осложнял дальнейшие меры. Приняв решение открыть царские амбары, Годунов получил шквал из желающих ими воспользоваться, и в Москву хлынул поток жаждущих из других мест. Помещики стали выгонять своих холопов, а те ринулись в Москву. Царские амбары были опустошены в считанные дни. Заставить открыть амбары помещиков Годунов не мог, но тот вариант, который он предпринял, был, наверное, самым разумным: он распорядился за счет казны скупать хлебные запасы у зерновладельцев, причем по тем ценам, которые те назначали, а скупленное таким образом зерно распорядился продавать населению по высоким, но стабильным и фиксированным ценам в казенных магазинах. Такой ход сейчас бы экономисты назвали зерновой интервенцией. Кстати, бытует сентенция, что многие помещики, видя, что царь покупает по цене продавца всё, стали придерживать и взвинчивать цены еще выше, и даже ставится в пример Патриарх Иов, якобы распорядившийся придерживать зерно. Этим сведениям, приведенным Исааком Массой [14], вряд ли стоит доверять безоговорочно: скорее всего, были и жадные до обогащения помещики, но только не Патриарх Иов: Иов всегда и всецело поддерживал Годунова, и такой наговор на него противоречит всей его патриаршей деятельности.

               Другой пример такого решения – раздача государевой милости бедным и убогим. Поначалу Борис открыл раздачу богатой милостыни в четырех точках Москвы; слух об этом моментально распространился по всей державе и спровоцировал, наряду со слухом об открытии хлебных амбаров, поток ринувшихся в итак переполненную голодным людом столицу крестьян со всей Руси Великой. Поняв пагубность такого решения, царь строго сократил размер милостыни – до 1 «московки» (копейки) в день «в одни руки», но поток беженцев это не остановило, лишь усугубив их положение. А вот новое решение было гораздо более эффективным: раздачу денег в Москве прекратить и направить милостыню для раздачи в различных городах, на «местах». И в том (Москва) и в другом (провинция) случае суммы, выделяемые для милостыни, были объектом казнокрадства, но в любом случае раздача их в провинции была эффективнее. А вот для того, чтобы попробовать прокормить ту часть населения, что скопилась в Москве, Годунов решается затеять огромную стройку. Впрочем, и здесь нет стойкого мнения о причинах: то ли это стремление, в первую очередь, Марии, к величию и роскоши, то ли это желание, в первую очередь, царя Бориса, дать работу неприкаянным горожанам, в том числе и новоявленным. В Кремле начинается перестройка палат Грозного, на берегу Москвы-реки возводится новый дворец приемов. Но самое масштабное из затеянного – начало строительства точной копии Иерусалимского храма Святая Святых с Гробом Господнем. Собственно, для этого и надстраивается третий ярус колокольни Ивана Великого в Кремле, на котором золотом делается надпись с полным титулом Бориса Годунова; её можно видеть и поныне. Перестройку колокольни, кстати, делает Фёдор Конь (см. предыдущий сюжет), а своё имя – Иван Великий – колокольня и получает в этот момент. Впрочем, есть мнение, что строительство Храма Святая Святых было еще и реакцией Бориса на смерть в Новодевичьем монастыре его сестры, инокини Александры (Ирины Годуновой из прошлого сюжета). Храм достроить Годунов не успел; камень из фундаментов и стен Лжедмитрий I повелел использовать для строительства своего дворца (по другой версии – для строительства костёла для нужд придворных его жены и нашей следующей героини – Марины Мнишек), а отлитые из золота фигуры двенадцати апостолов, как говорят, следующий после Лжедмитрия Первого царь, Василий Шуйский, переплавил на монеты, чтобы расплатиться с наёмниками шведского корпуса Якоба Делагарди.

               Голод спровоцировал не только миграцию населения в Москву; еще больший поток устремился на окраины, по тому же принципу, что и пару десятилетий назад при Порухе Грозного. Только этот поток в гораздо большей степени состоял из бедноты. Да и конкретного «целеуказания», куда бежать, тут не было: бежали от помещиков, отказавшихся «кормить» своих холопов, сбивались в шайки, зачастую промышлявшие грабежом как царских хлебных или казенных (везущих казенную милостыню) обозов, так и себе подобных. Иногда шайки объединялись в более значительные формирования; собственно, так и составилось войско в знаменитом восстании Хлопка. Но так или иначе, всё же хаотическое движение выносило эти массы на окраины, большей частью – южные, донские и литовские. Они и станут «народной» основой движения войска Лжедмитрия I, сформировавшегося первоначально в Северских землях. Это территории современного северо-востока Украины и юго-востока Белоруссии; впрочем, территорию Войска Запорожского также можно отнести к таким областям. Нет, конечно, и на восток, на Уральские и Сибирские украины также шло движение. Примерно в это время, по тем же причинам, что и при Фёдоре с Ириной массово образовывались порубежные крепости, образовались и Томск, и Мангазея. Последняя образовалась как город, на месте торжища, существовавшего за много лет до своего основания. Туда тоже бежали, но очередной массовый исход в Годуновский период произошел всё же на южные окраины.

               <Будет еще одна волна, после Порухи и Великого Голода, «смутного бегства» - это волна бегства казачества от ожидаемых репрессий нового царя, Романова. Именно она и станет основой решительного продвижения Русского Царства далеко на восток, до Лены и до Тихого Океана. Но первые две волны сформировали и условия, и саму возможность такого бегства, а заодно научили властителей им управлять.>

               Трагические масштабы Великого Голода трудно переоценить: в одной Москве, только в скудельницах (общие могилы, где хоронили собранные трупы за счет казны) было похоронено более 127 тысяч человек [15], это без учета похороненных родственниками и соседями. Вообще, по свидетельству очевидцев [там же], население всей Московии сократилось на треть, тогда как с учетом бегства из центральных областей на южные окраины, центр обезлюдел на две трети, а в ряде областей осталось меньше 10 процентов жителей.

               Но как поживает в эти дни глобальных потрясений наша Мария Григорьевна? Вообще, именно в такие периоды истории «первые леди» берут обычно на себя заботу о самых уязвимых – больных, нищих, прокаженных и холерных. Благотворительность, карантины, госпитали, утешение – вот та посильная помощь, которую может оказать царица, когда она не обладает иными, деятельными государственными качествами. Но увы, ни о чем подобном в отношении Марии Григорьевны нам очевидцы не сообщают. Царица выходит на авансцену совершенно в другой роли, что моментально усиливает и без того уже зашкаливающее презрение и даже отвращение в обществе к царствующей паре. Она вновь пытается устроить судьбу дочери Ксении.

               После неприятной истории с Густавом согласие на брак с русской принцессой дает датский король Кристиан IV. Его младший брат Иоганн готов попытать счастья и, приняв православие, стать супругом Ксении и жить в Московии. В августе 1602 года огромная свита датского принца на нескольких кораблях прибывает в Ивангород. Окружение принца составляет, по разным оценкам, до 400 человек; дальше им посуху предстоит путь до самой Москвы. Мария делает всё, чтобы путешествие зятя стало настоящим праздником, в лучшем свете демонстрирующим красоту, величие и благополучие новой родины датского королевича. Свита движется медленно, проходя по тридцать верст в день, делает длительные остановки во всех городах… На пути у свадебного кортежа и Новгород, и Торжок, и везде принца встречают пушечным салютом и колокольным звоном, городские головы выносят хлеб-соль и устраивают званные приемы, а радостные, празднично одетые жители высыпают на улицы.

               Ничего не смущает? Конец лета 1602-го года. Пик голода. В это самое время люди едят мышей и метрвячину и мрут на улицах городов сотнями. Для того, чтобы встретить принца таким образом, Марии приходится высылать навстречу процессии своих эмиссаров, отбирать на улицах тех, кого можно отмыть, накормить и одеть. Убрать с улиц, на которые может обратить внимание свита, голодные трупы, наполнить рынки снедью. И забрать всё это с собой – в следующий пункт остановки. Это какая-то невероятная организаторская работа по пусканию пыли в глаза принцу, и ее вдохновенно проделывает Мария со своей свитой. Так что Потёмкинские деревни в нашем описании появились задолго до последнего сюжета о Екатерине Великой; первые Потёмкинские деревни в нашей истории – тут, и их автор носит имя не Екатерины, но Марии.

               А потом принц прибывает в Москву, которая встречает его звоном всех колоколов. История с празднично одетыми людьми повторяется вновь; процессия через Тверские ворота входит в город, а царь и царевич наблюдают въезд с кремлевской стены. В Китай-городе принцу выделяются знатные хоромы, а в Грановитой палате закатывается пир, на котором принца сажают за царский стол, вместе с царём и царевичем Фёдором. За этим столом никому и никогда, кроме них двоих, не дозволено сидеть. Принц Иоганн (Яган в русских летописях) становится третьим в государстве. Но Ксении его видеть пока не положено; однако, мать распоряжается сделать смотровое оконце напротив царского стола, в которое они с Ксенией рассматривают будущего мужа и зятя. Судя по всему, сердце Ксении тут и получает через это оконце свою порцию амуровых стрел. Но регламент есть регламент, и пока готовятся свадебные процедуры, семейство Годуновых отправляется на богомолье, к Святой Троице.

               Описание этого путешествия сохранилось в красках; его приводит Карамзин со ссылкой на очевидцев. Приведу и я со ссылкой на Карамзина: «"Впереди 600 всадников и 25 заводных коней, блистающих убранством, серебром и золотом; за ними две кареты: пустая Царевичева, обитая алым сукном, и другая, обитая бархатом, где сидел Государь: обе в 6 лошадей; первую окружали всадники, вторую пешие Царедворцы. Далее ехал верхом юный Феодор; коня его вели знатные чиновники. Позади Бояре и придворные. Многие люди бежали за Царем, держа на голове бумагу: у них взяли сии челобитные и вложили в красный ящик, чтобы представить Государю. Чрез полчаса выехала Царица в великолепной карете; в другой, со всех сторон закрытой, сидела Царевна: первую везли десять белых коней, вторую восемь. Впереди 40 заводных лошадей и дружина всадников, мужей престарелых, с длинными седыми бородами; сзади 24 Боярыни на белых конях. Вокруг шли 300 Приставов с жезлами". - Там, в обители тишины и святости, Борис с супругою и с детьми девять дней молился над гробом Св. Сергия, да благословит Небо союз Ксении с Иоанном»[16].

               От этой поездки в Троице-Сергиевой Лавре хранятся две работы, сделанные руками Ксении: покровец на изголовье гробницы Сергия Радонежского, на котором Ксения вышила Рублевскую «Троицу». Вторая работа вышита на бархате, предназначенном покрывать жертвенник: сидящий на троне Христос, рядом с ним Богоматерь и Иоанн Предтеча, а ниже к их ногам склонённые Сергий и Никон Радонежские. Описывать красоту этих работ нет смысла, их надо видеть. Впрочем, Ксения обладала не только художественным даром, она писала стихи и прекрасно пела.

               На обратном пути всё опять пошло прахом: 16 октября Годуновы получают известие о внезапной болезни принца. Годунов предпринимает невероятные усилия, призывает своих лучших врачей. Всё бесполезно. 29 октября датский принц Иоганн умирает в горячке, а Ксения становится невестой-вдовой.

               А по Москве снова ползут слухи: Вот как прогневил Борис Всевышнего своей показухой и пусканием пыли в глаза! Даже Господь не выдержал, забрал к себе возвышенного и добропорядочного королевича, подальше от таких врунов - родственничков! Нет, Ксению жалко, она без вины пострадавшая, но вот Борис с Марией! Но ничего, покарает и их Господь! Вон, слышали, Дмитрий-то уже в Северской земле объявился, будет, будет и на Бориску управа! И другие слухи ползут, один другого хлеще: это и Ягана Борис «отделал», дабы не занял тот Фёдоров престол…

               Реальные сообщения о появлении Дмитрия приходят в Московию в начале 1604-го года. Только-только Москва оправляется после голода; только-только лето 1604 приносит нормальный урожай – новая напасть. В августе 1604 года первые отряды Самозванца появляются в русских владениях. Самозванца еще не воспринимают всерьез: поляки его отказываются не только поддерживать, но и вооружать, так что у Лжедмитрия в его малочисленном войске, состоящем, в основном, из беглых холопов да нанятой Мнишками небольшой наёмной дружины, артиллерии нет совсем, а значит, наступать на такие крепости, как Смоленск или сама Москва – утопия. На смех его поднимают и отказывают в помощи и крымский хан, который сам хотел идти на Москву, но, видя осеннюю распутицу, да похохотав над Самозванцем, решил не ходить и устроится в партере с попкорном, понаблюдать. И ногайский хан отказывает – тот даже послов не принимает. Похоже, что в этот момент в реальность угрозы со стороны Самозванца не верит никто, кроме двух семейств – польского семейства Мнишков, сделавших ставку в виде дочери Марины, дабы, поставив ее русской царицей, закрыть собственные долги перед короной, да семейства Годуновых, чувствующих шаткость своего положения на уровне инстинктов и слухов. Тогда Годунов решается на весьма неординарный шаг. Он решает лично допросить Марию Фёдоровну Нагую, мать убиенного царевича Дмитрия, заточенную после смерти сына в один из северных (данные, какой именно, разнятся) монастырей за преступное небрежение под именем Марфы. В допросе принимают участие Борис и Мария. Этот допрос описал Исаак Масса, а Костомаров его вычурно пересказал. Я приведу тут первоисточник:

               «Борис повелел тайно привести ее оттуда в Москву и провести в его спальню, где он вместе со своею женою сурово допрашивал [Марфу], как она полагает, жив ее сын или нет; сперва она отвечала, что не знает, тогда жена Бориса возразила: “Говори, б.... то, что ты хорошо знаешь!” и ткнула ей горящею свечою в глаза и выжгла бы их, когда бы царь не вступился, так жестокосерда была жена Бориса; после этого старая царица Марфа сказала, что сын ее еще жив, но что его тайно, без ее ведома, увезли из страны, но впоследствии она узнала о том от людей, которых уже нет в живых; так сказала она по попущению божьему, ибо сама достоверно знала, что сын ее умер и погребен. Борис велел увести ее, заточить в другую пустынь и стеречь еще строже, но когда бы могла ею распорядиться жена [Бориса], то она бы давно велела умертвить ее, и хотя это было совершено втайне, Димитрий узнал обо всем. Всемогущий бог знает, кто поведал ему [Димитрию] о том; некоторые, мнящие себя всеведущими, говорят, что нечистая сила открывала ему все и во всем подавала ему помощь» [17].

               Ну, в общем, и тут характер Марии налицо. Что же касается Марфы Нагой, то она трижды изменит свои показания: когда Лжедмитрий войдет в Москву, она его признает, а когда Шуйский поднимет мятеж и устранит его, снова откажется. Но Марфу, конечно, можно и понять, и оправдать, как мать царевича. А вот Шуйского, тоже трижды изменившего своё отношение к фигуре Самозванца, тоже можно понять, но по другой причине – в его стремлении к трону любым путём. И что их так тянет на трон, намазано там чем-то, что ли?

               А Дмитрию вдруг начинает сопутствовать невероятный успех: подходя к городам по пути к Москве, он, готовясь к осаде и штурму, вдруг встречает радушный прием и переход гарнизонов на свою сторону. Достал всех Бориска; особенно – тех, кто бежал от него и голода на украины. Без боя сдается Моравск (сейчас село Моровск Черниговской области Украины, а до того - древнерусский Моровийск с сохранившимся городищем 9 века). Чернигов встречает Самозванца выстрелами, но, получив весть о сдаче Моравска, отворяет ворота. Первое серьезное сопротивление оказывает Новгород-Северский, встречающий Самозванца запершимся войском Басманова. Но в этот момент Лжедмитрию сдается безо всякой осады каменный Путивль. Путивль сдает Лжедмитрию Василий Михайлович Рубец-Мосальский, основатель легендарной заполярной Мангазеи. И это тоже понятно: убежал Василий Михайлович от голода или казней за полярный круг, «зарубил» там крепость. Но объявился противник обидчика, и вот герой прежних лет – на его стороне. Впрочем, Путивль по другим данным сдал Самозванцу думный дьяк Богдан Сутупов. Нам это не сильно важно: и тот и другой будут исполнителями казни Марии Скуратовой-Бельской и ее сына Фёдора.

               Сопротивление Новгорода-Северского организует подошедшее на помощь Басманову 40-тысячное войско Фёдора Мстиславского, но Лжедмитрий разбивает его со своими 15-ю тысячами войск. Здесь все как один сходятся во мнении относительно причин поражения царских войск: нет мотивации у дружины воевать за царя-узурпатора, против которого сами Небеса ополчились; воевать против ищущего правды «истинного» царя-освободителя. Но тут на пути к Москве Самозванец потерпит первую неудачу: под Добрыничами войска Мстиславского разобьют Лжедмитрия наголову. Правда, ряд исследователей связывают победу под Добрыничами с появлением в войсках Василия Шуйского. Кто знает, может, и так, а может, это Василий Иоаннович, став царём, приписал себе такую победу в пику повергнутым Мстиславским. Но вот беда: победители развязывают такой террор среди местного населения, поддержавшего, по мнению Мстиславского, Самозванца, что даже те, кто изначально был на стороне Годунова, в том числе и московские бояре, начинают роптать и смотреть в сторону нового царя. В конце концов, какая разница, истинный он или нет, когда прежний опостылел настолько, что своих давит и житья не дает. Да тут еще и Мария Григорьевна: слухи начинают приписывать все гадости, совершаемые Годуновым, ее влиянию: а как же, раз дочь главного палача. Сатанинская кровь, передавшая заразу мужу «колдовским» путём. Разброд и шатание правительственных войск позволяет остаткам «недобитого царевича» уйти в Путивль и там закрыться на зиму, в течение которой к нему со всех сторон начинает стекаться самый разный люд, от бродяг и беглых холопов, и до казаков и бояр, особенно с недавно освоенных, украинных земель.

               Так и пережили зиму, царь – в Москве, лжецарь – в Путивле. Но поток перебежчиков от первого ко второму имел неизменное направление, силы второго росли всю зиму на глазах. И совершенно непонятно, как и что произошло бы дальше, но по весне Годунов опять занемог. Опять, поскольку пять предыдущих лет с его здоровьем было не всё в порядке, царь болел часто и подолгу. Но в тот день, 13 апреля 1605-го года, царь был весел и казался здоровым. Поел за обедом с отменным аппетитом (чего он стал любить, с тех пор, как отметил полувековой юбилей), поднялся на смотровую вышку – Москву обозреть, - а спустившись, почувствовал себя дурно. Вскоре у него из ушей и носа пошла кровь, и лекарь лишь развел руками. Впрочем, умирающего царя успели постричь в монахи под именем Боголеп, но когда на голову водрузили черный клобук, царь испустил дух. Конечно, слухи сразу заполонили Москву: дескать, царь сам понял, что зашел в своей богомерзости слишком далеко и отравился; или нет, отравили его, то ли Шуйские, то ли Мстиславские, то ли подосланные издалека самими Романовыми верные им люди.

               Похоронив царя в Архангельском соборе Кремля, Мария Григорьевна стала, наконец, той, кем мечтала стать всегда – полноценной царицей на троне. Но что с этим делать теперь, она, похоже, не знала. Подданные присягали ей и ее сыну, 16-ти летнему Фёдору по инерции, поскольку, вроде, надо присягать, но смотрели всё пристальней и пристальней на подходящие уже к Туле силы Самозванца. И тогда Мария решилась. Самое главное, что она должна сделать в этой ситуации – обеспечить венчание Фёдора на царство. И она, забыв обо всем, начинает готовить очередное пышное венчание, расписывать сценарий обряда и готовить выкройки платьев для двора. А заодно и дает указание в войска всем воеводам прибыть ко двору, несмотря на то, что войска Самозванца уже в Туле, уже строятся в боевые порядки и ведут активные контакты со своими сторонниками в Москве. Прибывших в Москву воевод ждут новые назначения: сделать перестановки в армии она поручает Семёну Никитичу Годунову, который пытается назначить новых воевод – кого по личному разумению, кого – за взятки. Сразу начинаются местнические (по родовому старшинству) споры одних, тогда как другие, плюнув, ждут «прихода» нормального царя. В итоге этой чехарды большая часть правительственных войск переходит на сторону Самозванца, и к 7 мая 1605 года Мария Годунова (Скуратова-Бельская) со своими детьми, Фёдором, готовым взойти на трон, и умницей-красавицей вдовой-невестой Ксенией, оказываются в Кремле практически без поддержки. Нет, прими Мария решение в этой ситуации бежать, а хоть в Англию, а хоть к ногайцам, ее вряд ли кто остановил бы. Но она даже ворот города не запирает. Единственный человек, которого она успевает приблизить к себе – тот самый Богдан Яковлевич Бельский, ее двоюродный брат, которого она возвращает из ссылки и снимает опалу. Но Самозванец проходит Серпухов и встает в Коломенском. И тогда Богдан Бельский объявляет, что это – истинный царь, которого он лично и подменил, спасая от убиения в Угличе. Последний близкий человек оказывается предателем. Наверное, такова судьба Семирамид…

               Лжедмитрий поставит свой шатер в Коломенском. Но управление основными войсками поручит перешедшему на его сторону (вместе с царскими войсками, расположенными в Кромах) воеводе Басманову, а сосредоточенные у Москвы части - князю Василию Голицыну. Сам же отъедет в Орёл и Тулу. А Голицын отправит в Москву воевод Гавриила Григорьевича Пушкина и Наума Михайловича Плещеева с царской (именем «царевича Дмитрия») грамотой, где новый царь известит о своем чудесном спасении и о своих правах на московский престол, не забыв упомянуть о всех тех злодействах, что совершил присвоенным именем царя истинный самозванец Годунов.

               В бездействии матери шаги попробует предпринять Фёдор Годунов. Он прикажет арестовать Пушкина и Плещеева на подступах к Лобному месту. Но толпа не даст стрельцам выполнить последний царский указ, и Пушкин с Плещеевым прочтут грамоту с Лобного места под одобрительный гул горожан. И тогда, при полном попустительстве охраны, возбужденные горожане войдут в царский дворец и, арестовав Марию, Ксению и Фёдора, отведут их в старое Годуновское поместье и запрут до решения Лжедмитрия. А сами начнут грабить царский дворец, доберутся до царских винных погребов и упьются настолько, что решат выкинуть тело Годунова из его склепа. Тело отнесут в Варсонофьевский монастырь (был на Лубянке, там, где теперь Поликлиника №1 в одноименном переулке), где просто закопают. Говорят, к тому времени Самозванец будет уже в Туле, но заявит там, что, даже если делегации Думы и горожан будут умолять его на коленях войти в Москву и принять трон, он не двинется с места, покуда из Москвы не будут изгнаны Годуновы. И тогда Василий Голицын, Василий Рубец-Мосальский и Богдан Сутупов войдут в старый Годуновский дом к пленникам и вскоре вынесут оттуда тела царицы Марии Григорьевны и царевича Фёдора Борисовича. И полуобморочную, но живую Ксению Борисовну. Толпе объявят, что, видя неминуемый позор, пленники покончили с жизнью, выпив яд на глазах всех троих. Только Ксении досталась маленькая доза, и ее удалось откачать. Тела Марии и Фёдора выставят напоказ на Лобном месте. Многочисленные свидетели отметят тогда, что их тела будут содержать следы насильственной смерти: Мария была явно удушена, причем, скорее, сопротивляться она не стала. А вот Фёдор оказал отчаянное сопротивление: будучи физически очень крепким юношей, он нанес массу ударов и повреждений всем троим нападавшим. Но, всё же, силы были неравны и его также задушили. Потом тела отнесут к стене Варсонофьевского монастыря и закопают. Как самоубийц, без отпевания, с внешней стороны ограды. А Ксению закуют в железо и запрут до прихода Самозванца. А когда тот придет, торжественно подарят ему в качестве трофея. Богдан Бельский соберет Думу и убедит ее членов ехать к Самозванцу в Тулу и звать его на коленях на царство.

               Ксения Годунова будет переживать свой позор полгода, и когда по требованию своего тестя, Юрия (Ежи) Мнишека, в ожидании новой царицы Марины Юрьевны, Самозванец разорвет со своей наложницей, ее насильно постригут в монахини под именем Ольги и сошлют в Горицкий монастырь (на Шексне, рядом с Кирилловым). А еще через два года Василий Шуйский совершит переворот, в результате которого этого Самозванца убьют, и царем станет он сам. Тогда он несколько реабилитирует Годуновых: Ксения будет переведена во Владимирский Княгинин монастырь, но вскоре тела Бориса Годунова, Марии Скуратовой-Бельской и их сына Фёдора Шуйский решит перенести в Троице-Сергиеву обитель. В Архангельскую усыпальницу их не перенесут: Шуйский будет продолжать считать Годунова повинным в смерти царевича Дмитрия. Ксения последует в Троицу за ними. Там, в Святой Троице, она переживет знаменитую осаду монастыря поляками, после снятия которой окажется в Новодевичьем. Восшествие на престол Романовых снова ударит по ней: похоже, Романовы не простят Годуновым свой разгром, и Ксению-Ольгу снова отправят подальше, то ли во Владимир, то ли в Суздаль. Ксения умрет в свои 40 лет, оставив после себя стихи и чудесные вышивки. И то, и другое можно найти, шитье - в Лавре, а стихи, например, в знаменитом «Плаче царевны».

               Фёдор Годунов тоже оставит после себя наследство. Он окажется автором чертежей географических карт России, изданных в Амстердаме в 1613-м году. Часто встречается сентенция, что эта карта – первая карта российской территории, составленная в России. Но нет. При Грозном был составлен недошедший до нас «Большой чертёж», от которого осталось описание – «Книга Большому чертежу». Но из дошедших до нас старых карт Фёдорова, похоже, самая старая. А вообще, представляете уровень образованности этого юноши, сумевшего в 16 лет составить карту России?

               Что останется после Марии Григорьевны? Шитьё, да. «Агнец Божий» в Патриарших палатах. Останется имя. Но, наверное, первое – Скуратова. Но хватит о ней: полячка Марина Мнишек уже спешит в Москву к своему мужу.

1. Лицевой летописный свод Ивана Грозного можно скачать по ссылке https://runivers.ru/lib/book6958/
2. Новый летописец // Полное собрание русских летописей. — СПб.: Тип. М. А. Александрова, 1910. — Т. 14/1. — С. 23—154.
3. Курбский А.М. «История о великом князе московском: то, что слышали мы от достоверных людей, и то, что видели собственными глазами. Сокращенно излагая, написал я это, как сумел, из-за неотступной настойчивости многих», http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=9862, где текст публикуется по списку Полной редакции первой трети XVII в. (ГПБ, собр. Погодина) с исправлением нескольких испорченных или явно ошибочных мест по изданию Г. 3. Кунцевича (Сочинения князя Курбского. Т. I. Сочинения оригинальные (РИБ. Т. XXXI). СПб., 1914).
4. Исаак Масса. «Краткое известие о начале и происхождении современных войн и смут в Московии, случившихся до 1610 года за короткое время правления нескольких государей». Часть 1. https://www.vostlit.info/Texts/rus11/Massa/frametext1.htm
5. Статья «Большой Террор» в Большой Российской Энциклопедии. Привожу ее, чтобы не было сомнений в законности термина. https://bigenc.ru/domestic_history/text/1877314
6. Скрынников Р. Г. Синодик опальных царя Ивана Грозного как исторический источник // Вопросы истории СССР XVI—XVIII вв.. — Л., 1965. Реконструкция текста Синодика доступна по ссылке http://militera.lib.ru/bio/skrynnikov_rg/05.html
7. Булгаков М. А. «Мастер и Маргарита». Часть вторая, глава 23. Например, здесь – http://nashbulgakov.ru/mim_2_23.html
8. Киреев В.А. «Пёзский волок». Москва, Ridero, 2018 – 61 стр.
9. Джильс Флетчер О Государстве Русском, или образ правления русского царя (обыкновенно называемого царем московским) – https://www.vostlit.info/Texts/rus4/Fletcher/vved.phtml?id=1628
10. Н.М. Карамзин. История государства Российского. Том IX. Глава IV. http://www.spsl.nsc.ru/history/karam/kar09_04.htm
11. Конрад Буссов. «Московская Хроника». Глава II «О царе Борисе Федоровиче и о том, как он пришел на царство». https://www.vostlit.info/Texts/rus13/Bussow/frametext2.htm
12. См, например, статью «Годунова (до замужества Бельская-Скуратова) Мария Григорьевна, жена царя Бориса Годунова http://aminpro.ru/dopoln/stranic/kreml/kreml_G_0030.html
13. Запесоцкий А.С., Наталья Бехтерева: «Важно вовремя «узреть» свои «знаки судьбы» (интервью), еженедельник «Телевидение Радио», 2010 г., N 16, с. 32. https://vikent.ru/enc/38/
14. Исаак Масса. «Краткое известие о начале и происхождении современных войн и смут в Московии, случившихся до 1610 года за короткое время правления нескольких государей». https://www.vostlit.info/Texts/rus11/Massa/frametext1.htm
15. Голод в России в 17 веке (160-1603), указы Бориса Годунова о зерне. http://biofile.ru/his/290.html
16. Карамзин. История государства Российского. Том XI. Глава I. http://abramov-evg-yu.narod.ru/Library/History/Karamzin/tom11/1.htm
17. Исаак Масса. «Краткое известие о начале и происхождении современных войн и смут в Московии, случившихся до 1610 года за короткое время правления нескольких государей». Часть 3. - https://www.vostlit.info/Texts/rus11/Massa/frametext3.htm