«Это страшная ответственность,
мадам, быть первой любовью гения.
И даже обыкновенного человека».
Андре Моруа, «Письма незнакомке».
Школьные учебники не придают особого значения этому женскому царствованию, предпочитая считать, что вслед за последним, завершившим 700-летнюю династию московских Рюриковичей царем, на престол Русского Царства взошел первый демократически – Земским Собором – избранный представитель пусть и скоротечной, но новой династической линии, Борис Годунов. Логику такого вопиющего «ущемления женских прав» на царствование и на справедливое его описание, понять, конечно, можно: формально Ирина Годунова занимала трон Русского Царства всего девять дней, с момента смерти своего мужа, Фёдора Иоанновича Блаженного 7 января 1598 года, и до 15 января того же года. В этот день она постриглась в монахини в Новодевичьем монастыре под именем Александры, отказавшись от Московского трона в пользу своего брата Бориса. Правда при этом царские указы так и подписывались после ее пострига – «царица Александра», вплоть до официального избрания Годунова на царство 17 февраля 1598 года.
Вместе с тем, такое вот «лёгкое» сокращение перечня царствующих особ по гендерному признаку оказывается для истории весьма небезобидным и касается не только роли Ирины: как следствие, это здорово искажает роли и позиции двух других царствующих особ – царя Фёдора Блаженного и царя Бориса Годунова. В этом сюжете я попробую показать, что низведение роли царицы до 9 дней ее прямого правления - удар по объективной оценке того, что происходило в течение всего периода со смерти Ивана Грозного в марте 1584 года и до избрания царем Бориса Годунова в феврале 1598-го, а это уже 14 лет, а не девять дней. И чтобы разобраться в роли всех трёх царственных особ, а заодно и понять, как и кому понадобилось эти роли искажать, нам придется вернуться в их детство. Но сначала тогда придется разобраться и в хитросплетении жен и наследников самого Грозного.
Оставив Ивана Грозного в прошлом сюжете 8-летним круглым сиротой, лишившимся всех самых близких людей, в том числе и при помощи Шуйских, ставших его опекунами, мы нарушаем тут некоторое общепринятое в сегодняшнем нашем кругу стойкое отношение к будущему грозному царю, как к «монстру», «душителю» и душегубу, ввергнувшему Русь в бесконечный ужас страха, злобы и тирании, что, выраженное одним словом, вошло в историю, как Поруха. Но согласитесь, в этом месте скорее возникает чувство жалости: это его самых близких поубивали, потравили, сослали и заморили голодом. А его оставили наедине с палачами и под их опекой. Говорят, что Грозный с этого момента замкнулся в себе, стал много размышлять, сидя у окна, зачастую с листком бумаги и пером, благо, усилиями матери, бабушки и няни, грамотой он уже овладел. Но ни старших собеседников, с кем можно было бы поделиться своими мыслями, разве что, кроме его бабушки Анны Глинской (Якшич), ни сверстников для игр, у него нет. И через несколько лет такого вот самостоятельного взросления, он сам приходит к мысли, что ему пора брать свою судьбу в свои руки. И есть два действия, которые он может для этого сделать: венчаться на царство и венчаться в прямом смысле – жениться. Правда, этому предшествует первая кровавая вспышка гнева, которую самостоятельно Иван унять не в силах: обидевшего его Андрея Шуйского он казнит собственноручно, затравив собаками. Происходит это в его 13 лет. О желании жениться Иван сообщает митрополиту Макарию 13 декабря 1546 года, в свои полные 16 лет. А Макарий, в свою очередь, умилившись логичности и связанности изложения Иваном своих мыслей, в том числе и о пользе государству от его женитьбы не на иностранной принцессе, а на невесте из Руси, предлагает ему сначала венчаться на царство. Это и происходит 16 января 1547-го года. А дальше, уже в ранге царя, затевается свадьба, по образу и подобию той, что была при первом венчании его отца, методом «конкурса красоты». Смотр невест организуется грандиозный, по всей Руси летят грамоты: «Когда к вам эта наша грамота придет, и у которых будут из вас дочери девки, то вы бы с ними сейчас же ехали в город к нашим наместникам на смотр, а дочерей девок у себя ни под каким видом бы не таили. Кто же из вас дочь девку утаит и к наместникам нашим не повезет, тому от меня быть в великой опале и казни. Грамоту пересылайте меж собою сами, не задерживая ни часу»[1]. Приведенная цитата - из художественной книжки, но пусть будет.
Рассмотрев 1500 заявок, Грозный выберет себе лучшую: Анастасию Романовну Захарьину-Юрьеву. Тут, правда, есть несколько соображений, насколько этот выбор был самостоятельным, поскольку Захарьины в тот момент не совсем уж и далекие от трона бояре, хотя и не очень знатные. Захарьины близкородственно связаны с другим родом, попадавшим уже в такой же «переплет» - Сабуровых. Помните Соломонию Сабурову, первую, упеченную в монастырь, жену Василия III? Вот, они. Кроме того, дядя Анастасии, Михаил Юрьевич, был перед тем опекуном маленького Грозного, что вполне могло повлиять на выбор молодого царя. Вряд ли напрямую, но на то они и придворные, чтобы вовремя «подсунуть» подходящее решение озадаченному выбором правителю. Этот выбор повлияет и на правление Грозного, и на дальнейшую российскую историю. Анастасия сможет целых 13 лет «купировать» вспышки гнева Грозного, и эти годы будут одними из лучших и добрых правлений в истории Русского Царства. Кроме того, брат Анастасии, Никита Романович, будет отцом будущего патриарха Филарета (Фёдора), потому и ставшего Романовым, что внук Романа, и возведение на трон Анастасии позволит уже его сыну, Михаилу Фёдоровичу Романову, претендовать, а затем и взойти на престол первым царем из этой династии.
В браке Грозного и Анастасии за 13 лет их счастливой жизни родится, в общей сложности, шесть детей, три девочки и три мальчика. Сначала две девочки, но они умрут в младенчестве, потом сын Дмитрий (Старший, не путать с умершим в Угличе), затем Иван. Родившаяся следом девочка Евдокия тоже умрет в два годика, после чего появится младший и последний – Фёдор. С Дмитрием Старшим тоже случится беда – он утонет совсем маленьким. Источники расходятся в подробностях: то ли по пути на богомолье в Кириллов монастырь, то ли по пути обратно по реке Шексне, то ли на Белозере, но тоже на воде. Царь с царицей будут плыть на разных лодках, когда Грозному захочется подержать на руках сына. Анастасия (или няня) передаст Грозному младенца, но то ли выпустит его раньше времени, то ли Грозный замешкается, и младенец упадет в воду. И камнем пойдет на дно, что и достать его уже не смогут. Впрочем, это не единственная версия его смерти. И после рождения Фёдора у них останется два сына, Иван и он. Претендентом на трон после Грозного, конечно, будет старший Иван.
Потом Анастасия умрет, Грозный окончательно «слетит с катушек» и начнет жениться направо и налево. Поначалу церковники не будут сильно возражать: вдовцу женится можно, и второй будет черкесская княжна Мария Темрюковна (до крещения – Кученей); она тоже умрет при жизни мужа, родив мальчика Василия, который умрет во младенчестве. Тогда Грозный, снова вдовец, опять устроит смотр невест, еще более представительный, чем первый, и выберет третью – Марфу Собакину. Марфа умрет через две недели после свадьбы, и «зациклившийся», «профессиональный» вдовец «призовет» в жены «бронзовую медалистку» того же конкурса красоты – Анну Котловскую, поскольку «серебряную призерку» - Евдокию Сабурову, племянницу бездетной Соломонии из прошлого сюжета - успеет отдать в жены сыну Ивану. Который сам, но скорее, по воле отца, поступит с Евдокией, как его дед с теткой жены – упечет в монастырь за бездетность. Но и с Котловской у Грозного союза не выйдет: Грозный через полгода брака сошлет Анну в монастырь, не утрудив себя объяснить потомкам, за что, а брата ее казнит вместе с семейством. Тут лопнет терпение церковников, утомившихся освящать браки деспота один за другим: ладно, когда он вдовец, хотя смерть его избранниц не может не наводить на мысли; когда бездетна – тоже можно закрыть глаза, ибо прецедент уже создан его отцом Василием. Но вот так, без объяснения причин – это уж слишком. Поэтому дальше жёны Грозного будут объявлены незаконными, священники будут поочередно то налагать епитимьи на царя, то отпускать ему грехи, а царь, также поочередно, будет то казнить священников, то истово каяться в содеянном. А историки собьются со счета последующих жён, да так и не сойдутся в этой бухгалтерии; до сих пор спорят, была ли Мария Фёдоровна Нагая шестой женой царя, или восьмой. Но церковники сойдутся в одном: все жёны царя после Анны Котловской будут незаконными – прелюбодейство чистой воды, стало быть, и появившийся от греха прелюбодеяния царя с Марией Нагой последний отпрыск Грозного – царевич Дмитрий – незаконнорожденный, и претендовать на престол он не может ни при каких условиях. А это тот самый Дмитрий, что наткнулся в Угличе горлом на ножичек, то ли в припадке эпилепсии, то ли в запале игры, (и так восемь раз, смайлик). Это я к тому, что история со всеми этими Лжедмитриями, что обуяла Русь в Смуту – чистейшей воды фейк; стоило лишь слегка задуматься о происхождении самого Дмитрия и о причинно-следственных связях – вся конструкция Лжедмитриев рухнула бы в раз, поскольку даже истинный, выживший Дмитрий никак не мог претендовать на русский престол в большей степени, чем Гришка Отрепьев или иной какой проходимец. Но кто ж будет думать-то, когда повоевать можно?
Из всей этой «свадебной чехарды» остается сухой остаток. У Грозного есть только два наследника, старший сын Иван и младший сын Фёдор, и оба они от его первой, законной и любимой жены. Всё остальное – лапша для невежественной черни и манипулирующей ей в своих целях боярской верхушки.
Здесь у нас возникает необходимость остановиться на фигуре Ивана Грозного, а вместе с этой необходимостью и опасность слишком сильно в нее погрузиться, потеряв основную тему – Ирину и ее мужа, Фёдора Блаженного. Уж больно многоплановые и очень сильные эмоции вызывает фигура Грозного царя, от ужаса и отвращения одних и до желания, в самом крайнем варианте их проявления, канонизировать, поставить памятники или хотя бы объяснить все те мерзости, что связаны с его именем, государственной потребностью. Ну что ж, попробуем удержать себя в руках и остановиться только на тех особенностях Грозного, что сформировали нашу царицу Ирину, вместе с ее мужем-царем Федором и братом-царем Борисом, поскольку именно на этом, по моему мнению, и будет строиться основа их правления, причем и вместе, и порознь. Впрочем, при всем своем отвращении к тирании, я не отношусь ни к тем – «хулителям», ни, тем более, к другим – «почитателям», поскольку продолжаю настаивать на том, что нельзя оценивать людей, оценивать можно только их поступки. Тем более, если люди эти творили историю.
Если бы меня попросили оценить фигуру Грозного одним словом, я бы, конечно, сильно задумался и стал бы противиться, но в результате пришел бы к такому определению: эта фигура биполярна. Не в смысле каких-то узких терминов, с ними пусть психологи и психиатры работают, пусть спорят, было ли это шизофренией, раздвоением личности или еще чем. «Биполярна» здесь означает, что за каждым действием одной крайности Грозного неминуемо следует ответное действие крайности другой, и это не только действия, это и решения, в том числе и глобальные управленческие, и военные операции, и даже периоды жизни. В самом деле: за невероятными и изощрёнными жестокостями, пытками и казнями неминуемо следуют истовые покаяния со столь же невероятными дарами церквям и монастырям – никто в истории Руси не жертвовал на храмы столько, сколько Грозный. Но за покаянием неминуемо последуют казни отпустивших его грехи церковников; за вкладами – отъем еще больших богатств и владений у тех же церквей. За военными победами следует нерешительность, и тогда незакрепленный успех оборачивается поражением. Но и наоборот, как с Казанью – поражение провоцирует повторение похода и победу. В военных делах это проявляется, порой, как сюрреализм: выставленные в ожидании нападения противника самим Грозным войска вдруг им же покидаются, оставляя историков гадать в недоумении, чего он испугался, что так панически бежал. За реформой, которая ввела элементы низового самоуправления обществом – Земства – следует контрреформа, вводящая абсолютно деспотичную Опричнину, и страна вдруг разделяется на две территории, управляемые диаметрально по-разному. За введением Судебника следует опричная практика казней без малейшего намека не то, что на Судебник, но и вообще на какой бы то ни было суд. И так во всем. И даже за 13-ю годами невероятно успешного правления, с ростом богатства населения и удвоением территорий, следует такой силы регресс, что даже современники назовут его Порухой, а позднейшие историки сделают вывод о неминуемом наступлении в тех условиях Смуты, как следствия этой Порухи. Годы правления Грозного будут столь кардинально различаться, что часть исследователей предположит, что страной правили разные люди, а незабвенный Фоменко в своей «новой хронологии» насчитает таких правителей аж четыре. Впрочем, пусть «новая хронология» остается на совести Фоменко, а резкий контраст между первыми 13-ю и следующими 24-мя годами правления Грозного историки пусть объясняют, как хотят. Но эта граница проходит сразу по трем событиям: смерти любимой Грозным Анастасии, матери наших наследников, роспуском Избранной Думы (что, впрочем, могло быть следствием и первого, и третьего) и тяжелейшей болезнью царя, во время которой он был на волосок от смерти, и которую ряд исследователей считает энцефалитом, необратимо поразившим его мозг. Хотя и это не единственный диагноз: у сифилиса гораздо больше поклонников, ибо обществу эта болезнь понятнее. Как угодно могло быть, но я при этом уверен еще в одном: цифра 13 в этой перемене не случайна. Человек, просидевший на троне 13 лет или около того, не может не измениться, независимо от того, болел он или нет, и чем; потерял любимую жену или нет. Общество, допустившее сидение на своих плечах 13 и более лет любого, пусть даже самого справедливого правителя, просто обречено на то, чтобы получить тиранию не позднее, чем через эти годы, и, в конце концов, скатиться к Порухе. Почему так? Не знаю, это эмпирика. Но работает во все времена и, похоже, не знает исключений, с легкой вариацией цифры тринадцать. Кстати, полярность Грозного проявилась впоследствии и в полярности отношения к нему и советских историков, и самого советского общества. Поначалу большевики видели в Грозном этакую квинтэссенцию сущности самодержавия, считали его самым настоящим концентрированным самодержавным злом; мало того, что тираном, так еще и закрепостившим крестьян. Но не прошло и двух десятилетий, как Сталин фактически реабилитировал Грозного, сделав его образцом волевого и озабоченного величием своей страны правителя, да так стойко это внушил, что население позднего СССР стало считать его чуть ли не второй, после Петра, опорной фигурой всей державной истории. И в наше время, если верить опросам Фонда «Общественное мнение» 2016-го года, роль Грозного в истории положительно оценивают 71% россиян. А вот накануне революции мнение о Грозном, как о тяжелейшей «каре небесной», ниспосланной на Россию и погубившей лучшие ее годы, было преобладающим. Настолько преобладающим, что на памятнике 1000-летия Руси в Новгороде Грозного нет, хотя его жена Анастасия присутствует. И этот факт впрямую связывают с неприятием тогдашним российским обществом деспотизма как такового; похоже, Новгород тогда еще помнил, кто его утопил в крови за 300 лет до памятника. Впрочем, на памятнике много кого нет: из первоначального списка были исключены изображения адмирала Ушакова, например, или поэта Кольцова, или архитектора Матвея Казакова. И даже Тараса Шевченко. По разным причинам, но общество - одних, а Император - других, не захотели там видеть.
Такая вот «биполярность» Грозного проявилась и в воспитании им его же детей. И этому тоже есть два объяснения. Роли, которые Грозный готовил своим наследникам, были диаметральны: старший Иван должен был наследовать Грозному; стало быть, во всем походить на него самого, включая жёсткость и жестокость; включая отношение к подданным, как собственности, которую можно по собственной прихоти жаловать, а можно и на кол сажать. Включая отношение к женщинам, в том числе и жёнам, предназначение которых – родить сына. Поэтому для Ивана младшего его жёны выбираются так же, как и для его отца – на смотрах невест, а чтобы не сильно тратиться – смотры совмещаются для них обоих, и на одном таком смотре отец «забирает» Марфу Собакину в жёны себе, тогда как Евдокию Сабурову («Вислоухую») дарует сыну. Брак наследника длится год, когда Евдокию Сабурову объявляют бездетной и заключают насильно в монастырь – тот же самый Покровский в Суздале, где когда-то (в предыдущем сюжете) оказалась и ее тетка. Скорость такого решения исследователи объясняют неприязнью к ней самого Грозного, а вовсе не его сына, который, как говорят, успел Евдокию полюбить, но не настолько, чтобы перечить отцу. На самом деле это тоже, очевидно, было «элементом воспитания» - не сметь перечить отцу, коль он решил. Типа, станешь царем – сам будешь решать всё, в том числе и то, на ком жениться твоему сыну, а пока – смотри, что делает отец. И внимательно впитывай, поскольку отец - царь и деспот по происхождению. Подрастешь, и ты таким будешь.
А вот с Фёдором – совсем другая история. Если Ивану готовится роль царя – самого́ Грозного, то Фёдору уготована роль его младшего и всецело зависимого брата: помните в прошлом сюжете Юрия? Да, глухонемого младшего брата Ивана Васильевича, любимого последним и опекаемого им всячески, в первую очередь не за то, что брат, а за то, что ущербен. Об особенности характера Фёдора Иоанновича написано много всего – и о том, что он набожен с детства, и о том, что непомерно добр и улыбчив, и о том, что педантично привержен строгому распорядку. Но вот то, что он «дурак», «блаженный» в смысле умственных способностей, а не в смысле своего отношения к роду человеческому, включая врагов – всё это появится потом постфактум, в конце его царствования, а, как мне кажется, и того позже. Но если принять, что Иван младший должен быть копией Ивана старшего до мистических подробностей (к чему склонен Грозный), то ему нужен опекаемый ущербный младший брат. Пытаясь в замысле этого текста сделать автором «блаженности» Фёдора патриарха Иова, я в этот момент понял, что автор тезиса об «ущербности» сына - сам отец, пусть и по другим соображениям, чем подхватившие это знамя летописцы. Но, так или иначе, приблизив старшего сына к себе во всех смыслах и запретив ему самостоятельные действия до самой своей смерти, младшего сына он оставляет на попечителей: нет смысла заниматься им, достаточно отписать достойные вотчины, дабы не нуждался в своей мнимой ущербности ни в чем, и можно забыть. Смысл воспитывать?
<Домысел. Я думаю, что тут, ввиду как склонности Грозного к мистицизму, так и двойственности его натуры, разделение между старшим и младшим наследниками носит еще и характер повторения разделения психики самого Грозного: если наследник Иван олицетворяет всё то, что заставляет самого Грозного жестоко каяться, посыпая голову пеплом, то наследник Фёдор – сам «ангел во плоти» по своей добропорядочности и нравственности. Фёдор – это та часть натуры Грозного, что и позволяет истово каяться в содеянном. Кроме того, Фёдор крайне пунктуален, чего самому Грозному недостает. Фёдор – полная противоположность Ивана, как злодейская душа Грозного – противоположность его христианской покаянной души внутри него самого.>
Годуновы появляются в царском окружении здесь, в этом самом месте. Вообще, Годуновы – боярский, но весьма незнатный род, ведущий свое начало то ли от костромского боярина Дмитрия Зерна, служившего еще Калите, то ли от татарского мурзы Чета, крестившегося под именем Захария и обосновавшегося в Костроме, отстроив там знаменитый Ипатьевский монастырь. Сын Чета как раз и звался Зерном, только не Дмитрием, а Александром. Вот от того или другого Зерна происходят и Фёдор Сабур (помните Сабуровых, да?) и Иван Годун, а другая ветка Захария-Чета рождает Захарьиных. Иван младше Фёдора, стало быть, и род Годуновых ниже рода Сабуровых. Нужный нам Фёдор Иванович Годунов – землевладелец (помещик) средней руки, живет в Вязьме, хотя и имеет надел в отеческой Костроме. В его семье и рождаются последовательно сыновья Василий (дата рождения неизвестна; он умрет в 1571 году и не сыграет в нашем сюжете роли), Борис (в 1552 году) и их младшая сестра Ирина, наша будущая царица. О ее дате рождения также нет достоверных сведений – не принято тогда было фиксировать даты рождения не очень знатных девочек, - но с хорошей достоверностью это 1557 – 1560 годы; то есть, она – ровесница младшего царевича Фёдора. Но Фёдор Иванович Годунов, как и жена его, Степанида Ивановна, умирают, когда Борис и Ирина Годуновы совсем еще юны, и заботу о них берет на себя их дядя, младший брат Фёдора Ивановича, Дмитрий Иванович Годунов. Когда случается Опричнина, Вязьма попадает в нее, и Дмитрий Годунов становится опричником и служит Грозному царю верой и правдой, очень медленно и постепенно, но поднимаясь по придворной лестнице выше и выше, дослужившись до должности постельничего Грозного. Став постельничим в 1567 году, Дмитрий возьмет к себе в Постельный приказ, на должность стряпчего, 15-летнего племянника - Бориса Годунова.
Абсолютное большинство историков как раз продвижение Дмитрия Годунова и считают той самой основой, что позволит выдвинуться Годуновым на самую вершину их карьеры, позволив Ирине стать царицей, а Борису – царем. Сразу скажу, что это не совсем так. Более того, многие считают факт продвижения опричника Дмитрия Годунова свидетельством его непосредственного участия в опричном бесчинстве; такое участие, по этому мнению, вызывает к жизни доверие Грозного к Годуновым вообще, что позволит его племяннику Борису втереться в ближний круг, доказать опричным «словом и делом» свою незаменимость на этом поприще, а позже и вообще «закрепить успех» женитьбой на средней дочери главного царского опричника Малюты Скуратова, Марии Григорьевне Скуратовой-Бельской. А вот это уже совершенно не так, от слова «совсем». Всё точно наоборот; диктатура устроена по-другому, и это Малюта Скуратов, отдавая своих дочерей замуж за доверенных царю особ, пытался защитить себя и свой род от неминуемой расправы деспота, ибо не бывало еще такого, чтобы главный палач тирана не оказался бы сам на плахе. Малюте, в этом смысле, повезёт, но не благодаря бракам дочерей. Он погибнет в бою, не дожив до плахи. Но увы, в выслугу опричников Годуновых перед Грозным верят массово, тем более что так и Пушкин сказал, а он, как известно, наше всё. Но и это не так. Нет, с Пушкиным не поспоришь, но вот знаменитое в его поэме «вчерашний раб, татарин, зять Малюты, Зять палача и сам в душе палач»[2], как мне кажется, нельзя цитировать, не сообщая о том, что это слова не Пушкина, а его персонажа Шуйского, и сто́ит тогда приводить контекст этих слов, как и сообщать о личности их произносящего. Не стоит выдергивать это и выдавать за мнение самого автора о Борисе Годунове: Годунов, по всем свидетельствам очевидцев, участия в опричном бесчинстве как раз сторонился и ни в казнях, ни в ином каком беззаконии замечен не был.
Возможно, Дмитрий Годунов и сыграл бы роль в возвышении Бориса. Но не Ирины. Тут всё дело в другом Годунове – тихом, незаметном, набожном, пожилом и очень-очень уважаемом за свою необычайно светлую душу. Это Григорий Васильевич Годунов; это его, еще до всякой опричнины, Грозный назначит «дядькой» пятилетнего тогда Фёдора Иоанновича. Дядькой, значит, – воспитателем. И вот тут обретает реальный смысл <домысел>, высказанный мной двумя абзацами выше: я более чем уверен, что Грозный специально поставил воспитателем своего младшего сына самого светлого человека из своего окружения, какого только нашел, поставив себе возможно до конца не сформулированную, но цель - добиться идеала на другом, «правильном полюсе своей души». Известно, что Грозный колебался и менял своё ви́дение будущего устройство государства по своей смерти; в одном из вариантов своей Духовной он делил Московское Царство на две части, отдавая одну своему старшему «образу и подобию» Ивану, а другую – своей идеалистической утопии, правильному, «блаженному» отпрыску. Делил Русь так же, как когда-то он разделил ее на Опричнину и Земщину. Но опричнина дала серьёзный сбой перед реальной угрозой разгрома Руси Крымом, что Грозному пришлось от нее отказаться и забыть, как страшный, но непоправимый сон. Посему и раздела Московии на Ивана – Фёдора тоже не произошло. Многие полагают, что «и слава Богу»; мы же скромно промолчим, дабы не повторять банальность про то, что история не допускает сослагательного наклонения. В новой конструкции Фёдору была уготована больша́я, богатая и важная вотчина, фактически автономия – Суздаль, и никаких попыток направить или организовать деятельность по управлению этой вотчиной сыном Грозный не предпринимает, позволяя с младых ногтей ее предполагаемому правителю дойти до премудростей правления самому, под руководством самого добропорядочного во всей Московии человека.
Смотрите, что получается. Есть младший царевич, воспитание которого поручено Григорию Годунову. И есть его родственник Дмитрий Годунов, на попечении которого находятся сироты его брата – пятилетняя (или еще меньше) Ирина и ее старший 10-летний брат Борис. Но Дмитрий сам на службе у царя. И тогда он передает своих воспитанников седовласому благообразному Григорию Васильевичу; с этого момента все трое воспитываются вместе, одним воспитателем – самым нравственным в государстве человеком. Они и учатся вместе, и читают вместе, и играют вместе, и никаких иных детей тут больше нет, как нет и сторонних воспитателей, особенно после переезда двора в Александрову Слободу. Мини школа, если хотите, построенная на самом лучшем нравственном фундаменте, какой только сыскался в этом царстве-государстве.
Иногда мелькает мнение, что Григорий Васильевич мог быть неграмотен: в ряде земельных документов за него расписывается его брат. Смею заверить, что это враки: мало ли, по какой причине Григорий не смог подписать дарственную (а это были акты передачи личных земель в дар Ипатьевскому монастырю Костромы) собственноручно. А вот позже, когда Фёдор станет правителем, первое назначение, что он сделает – доверит Дворцовый приказ Григорию Васильевичу. А Дворцовый приказ – это еще и казна. Вот тогда Григорий Годунов проведет ревизию и выяснит, что поступления в казну от продажи излишков сборов натурой составляют 60 000 рублей в год. Григорий Васильевич покумекает, повычисляет, да обнаружит, кто и как наживается на государевой казне. И следующий сбор принесет уже 230 000 рублей [3]. Каково? При самом деспотичном правителе за всю историю России его подчиненные крали из казны три четверти ее дохода! И это при полной разрухе, войнах и опричнине! Восстановление поступлений в полном объеме позволит очень быстро привести пришедший в запустение в связи с отъездом двора в Александрову Слободу Кремль, а потом и обнести Москву новой, белокаменной стеной, по линии нынешнего Бульварного Кольца, организовав еще одну, после Кремля и Китай-города, линию крепостной защиты – «Царь-город». И это только благодаря пресечению прямого казнокрадства. А мы с вами должны задуматься: если подчиненные деспота, сажающего мздоимцев на кол направо и налево, ухитряются воровать три четверти бюджета, то, может, тирания - не самый экономически эффективный метод государственного управления?
<Реплика из экономики. Казнокрадство, возможно, не следствие, а способ. Вернее, один из способов, каким деспот и управляет государством, давая лояльным приближенным воровать казну за их лояльность. Но казнокрадство поправимо, тогда как тирания Грозного нанесла еще два совершенно непоправимых удара по экономике: разгром Новгорода пресек новгородскую торговлю, а она обеспечивала, как мы видели, львиную долю международной торговли при Глинской. Новгород никогда больше не станет торговой базой Русского государства. Другой удар был нанесен по еврейской торговле, обеспечивавшей товарооборот и товарный транзит по всему югу. Начавшаяся с «заговора жидовствующих» юдофобия достигла при Грозном катастрофических масштабов: Грозный запретил евреям пересекать границы его царства. Исправить это его просили и Литва, и Папа, и даже Англия. Но мнение Грозного о первопричине всех бед от евреев осталось непоколебимым; евреи стали «изгоями-жидами», а еврейская (Венецианская) торговля на Руси умерла навсегда, попутно дискриминировав еврейский народ в этой части света на века. >
Дмитрий Годунов, передав племянников Бориса и Ирину на воспитание вместе с царевичем родственнику, детей и двор Фёдора не забросил. Продолжая служить Грозному, он постепенно устроил ко двору царевича еще около двадцати разных Годуновых. Когда Фёдор с Ириной поженятся, а потом и взойдут на престол, именно эти Годуновы и заменят проворовавшихся и погрязших в крови и мздоимстве сподвижников прежнего царя. Именно они составят основу будущего «кадрового резерва» нового царя, став наместниками, воеводами, главами приказов. Но это потом. Еще что сделает Дмитрий Годунов – передаст во двор младшего наследника большую библиотеку, своё детище и увлечение. Заведуя переписным делом, Дмитрий нанимал переписчиков, миниатюрщиков, переплетчиков, которые, выполняя заказы монастырей, делали копии и для него. И у едва обучившихся грамоте Ирины, Фёдора и Бориса появляется новое увлечение: чтение и обсуждение книг. А среди книг – жития святых, летописи, хронографы. Маленькую Ирину увлекают сочинения о великих женщинах Истории – Императрице Елене, Царице Динаре, Княгине Ольге… Игры троицы детей приобретают вид ролевых миниспектаклей, где роль главной героини – Динары ли, Елены, Ольги, - достаётся Ирине. А Григорий Васильевич лишь умиляется, глядя на детей, поглаживая седую бороду и украдкой вытирая слегка покрасневшие глаза. Но не вмешивается, разве что, поправляет детей, когда те неправильно ставят ударение в невиданном замысловатом иностранном имени.
Так и взрослеет наша «троица» вместе. Знаете, это моё самое что ни на есть твердое убеждение. Самые крепкие в мире браки – ранние. Не потому, что Ромео и Джульетта или их вавилонский прообраз Пирам и Фисба. Пара, взаимно влюбленная в юном возрасте, а тем более фактически постоянно живущая вместе – когда вместе учатся и играют, вместе едят в обеденном зале или столовой, в общем, всё делают вместе, от бытовых дел до познавания мира, - такая пара лишена необходимости взаимной притирки. Им не надо приспосабливаться к совместной жизни, их характеры и пристрастия, их мироощущение и мировоззрение формируется одновременно и совместно. Ну, представьте себе пару, где аристократка, привыкшая есть с ножом и вилкой, элегантно отставив в сторону мизинчик, влюбляется в деревенского хлопца, привыкшего смачно и громко хлебать деревянной ложкой или через край из общей миски. Должно пройти время стычек и взаимного перевоспитания, когда они привыкнут друг к другу за столом. А вот когда вы вместе за столом с пяти лет, то вас седовласый добрый «дядька-Годунов» учит одновременно держать вилку и нож. Утрирую конечно, - вилка на Руси появится через пару сюжетов. Но так во всем: воспитание одно, значит, нет раздражения повадками. Книги одни – нет необходимости согласовывать взгляды и корректировать их проявление. Когда люди взрослеют вместе, им проще не просто пару образовать, им проще образовать полноценный союз, составляющие которого не только досконально известны друг другу, но дополняют друг друга. И уж конечно при совместном взрослении практически исключается вариант недоверия и предательства, что переводит союз на совершенно другой уровень – абсолютного доверия. Как мне кажется, такая пара просто обречена на счастье. Собственно, это и происходит: стоит только нашим воспитанникам – Фёдору и Ирине – дорасти до возраста влечения, и всё. Никаких шансов не создать пару в этой ситуации у Судьбы просто не остается. А как не влюбиться в эту девчонку с большими круглыми и выразительными глазами, с очень правильными и милыми чертами лица, когда она (в короткой юбочке и гольфиках на сцене Александровского дома пионеров) так вдохновенно изображает царицу Динару? То-то.
Но первым из нашей «троицы» женится Борис. Произойдет это в 1571-м году, а его избранницей станет средняя дочь Малюты Скуратова, Мария Григорьевна. Мария Григорьевна будет категорически выпадать из ряда Ирина – Фёдор – Борис. Причем по всем параметрам, и по воспитанию, и по характеру. Будет она крайне амбициозной, и Исаак Масса напишет о ней так: «Эта женщина, по имени Мария, имея сердце Семирамиды, постоянно стремилась к возвышению и мечтала со временем стать царицей» [4]. Я думал, включать ли Марию в список наших цариц, и после долгого колебания решил включить, так что больше о ней ни слова до следующего сюжета, поскольку царицей она стала, да только вряд ли это сделало ее счастливой.
Фёдор с Ириной заявят о своем желании вступить в брак сразу, как только это позволят приличия, но также сразу встретят отказ отца: пускай сначала старший разберется, правильно женится, родит наследника, а уж потом и до вас дело дойдет. И, кстати, негоже вот так отцовские традиции нарушать, жениться на первой встречной, без «смотра строя», конкурса красоты и вообще. Но вот ведь удивительное дело: царственный первенец не смел ослушаться Грозного, тогда как младший, теперь считающийся полоумным мягкотелым дураком, отвечает столь жестким отказом грозному папаше, что тот не смеет настаивать. Никаких смотров невест не будет, поскольку у Фёдора есть его Ирина, и до других ему нет дела. А что до первенства Ивана – так и пожалуйста, первенствуй, брат. Мы с Ириной тебе не помеха. Единственное, на чем удается настоять Грозному, это чтобы свадьба прошла по-тихому, чему молодожены только рады: они же не для публики венчаются. В 1575 году (по другим данным, в 1577-м) Фёдор и Ирина венчаются так скромно и тихо, что дату их венчания приходится вычислять из косвенных соображений. Да, употребленное в тексте «дурак» по отношению к Фёдору – не моё; сия сентенция принадлежит шведскому королю Карлу IX, произнесшему это ругательство со ссылкой на неких необозначенных «русских». Но да Бог с ними, шведами; они своё еще огребут.
А в другом стане жизнь течет заведенным Грозным порядком. Сославши неугодную сноху Евдокию Сабурову в монастырь, Грозный женит в 1574 году старшего сына во второй раз – на этот раз на Феодосии Михайловне Соловой, дочери рядового сына боярского из Рязани. Но и тут детей не случается, и через пять лет ожидания потомства Феодосию также заключают в монастырь, в тот же самый суздальский Покровский, под именем Параскева, где, по иронии ли Судьбы, или по изощренному чернушному сарказму Грозного, они живут вместе с Евдокией. Мы их встретим еще раз, будет повод. Третью жену своему сыну Грозный выбирает на очередном смотре невест; ей становится Елена Ивановна Шереметева, дочь воеводы Ивана Шереметева, погибшего при осаде Ревеля в войне со шведами. Их свадьба состоялась в 1581-м году. И тут случается долгожданное чудо: третья жена царевича Ивана, Елена, понесла. Двор носит княжну на руках, сдувает с нее пылинки и искренне радуется ожиданию, когда случается очередное несчастье, коими усеяно все долгое правление Грозного. Что произошло, достоверно неизвестно. По самой популярной и оттого наименее достоверной версии, Грозный зашел на половину снохи и застал ее, тяжело переносящую и жару, и своё положение, в одной нижней сорочке. Да так рассвирепел, что ударил ее по лицу, а потом посохом в живот. Ночью княжна выкинула мальчика. По этой легенде, терпение, наконец, закончилось и у царевича; между отцом и сыном разразился скандал, в ходе которого и царевич огреб посохом в висок, да так, что не оправился и умер спустя пять или десять дней. В общем, «приплыли», что и запечатлел художник Репин на своей знаменитой картине. Другая версия, чуть более правдоподобная, разделяет выкидыш княжны и ссору: что произошло с беременностью, в этой версии остается загадкой, а вот ссора отца и сына происходит из-за Стефана Батория, осадившего Псков. Надо сказать, что Иван младший постоянно присутствует в войсках и участвует в военных действиях Ливонской войны, но на вторых ролях. А вот Фёдору поручается весьма важное дело, с которым он, благодаря своей пунктуальности, справляется просто замечательно. Он занимается тыловым обеспечением войск - обозом. В общем, кому, как не «дураку», поручать снабжение и логистику, да? Когда Баторий осаждает Псков, а Грозный впадает в замешательство, по этой версии оба сына просят отца передать им руководство войсками. И если Фёдора гнев по каким-то причинам минет, то старший за самовольство получит посохом в висок и право быть изображенным на Репинской картине. Анализ останков Ивана-царевича, сделанный в конце 20-го века, даст сильно разрушенный временем череп, но следов насильственной деформации обнаружить на нем не удастся; впрочем, следов нет, поскольку и самого черепа практически в захоронении нет. Так что, скорее всего, и Репин приукрасил события, Елена не выносила младенца по каким-то своим причинам, а Иван умер по своим; возможно, ни то, ни другое вообще не связано с отцом и свёкром. Но представляете, как наэлектризовано Грозным тогдашнее общество, как он «достал» это общество, что за любым несчастием оно склонно видеть его посох? «Во всем виноват Грозный», да.
В результате этих событий Фёдор и Ирина становятся единственными претендентами на престол, а Грозный впадает в шок от потери и сына, и внука, вылившийся в стремительно развивающуюся болезнь, от которой ему не суждено будет оправиться. Царя носят на носилках, поскольку ходить он сам уже не может, и от дел он фактически отходит. Исследование останков Грозного, сделанное в 60-х годах знаменитым антропологом М.М.Герасимовым [5], показало развитие таких мощных остеофитов (наростов на суставах), каких профессор не видел у глубоких стариков. Правда, тот же анализ даст повышенное содержание и свинца, и ртути, так что, возможно, что деспот умер не совсем самостоятельно. Но и современники видят приближающийся конец: уже в 1582 году побывавший в Москве папский легат Поссевин (Антонио Поссевино) напишет, что жить царю осталось недолго.
Когда царь слег окончательно, ухаживать за ним взялась Ирина. Злые языки говорят, что она сделала это с целью не допустить вспышки гнева в отношении Годуновых, дабы те не оказались в опале умирающего царя, но это тоже свойство злых языков, - искать за благородными поступками их меркантильную причину. Нет, для нас как раз очевидно, что Ирина ухаживала за немощным Грозным исключительно из гуманистических соображений: такая вот она. И нормально как раз это, а не то, что испорченное неверием в людей большинство стремится увидеть. За три дня до смерти, по версии Карамзина, Ирина вошла, чтобы утешить больного, но «бежала с омерзением от его любострастного бесстыдства».
Еще один момент связан с последними днями Грозного. Ко времени его болезни у Фёдора и Ирины детей всё еще нет. Нет, они живут в любви и согласии, и Ирина несколько раз беременеет, но всякий раз не может выносить ребенка, и беременность оканчивается выкидышем или мертворождением. Дальше опять есть разночтения: одни говорят, что это было прописано в завещании Грозного, другие же (Исаак Масса) утверждают, что было сказано самому Фёдору при свидетелях. Но, так или иначе, Грозный на смертном одре требует развода Фёдора и Ирины, и назначает Фёдору новую жену – Ирину Ивановну Мстиславскую. Это послужит поводом в дальнейшем к заговору против Ирины, но по той же легенде Фёдор так ответит отцу: «Оставь ее со мною, а не то так лиши меня жизни, ибо я не желаю ее покинуть» [6].
Перемены начинаются сразу по смерти грозного царя. Дворцовый приказ ревизован новым Дворецким – Григорием. Казнокрады отправлены в тюрьму. Интересно, что против санкций к ворам тут выступают Мстиславские, на что Фёдор предлагает старейшему из них, Ивану Фёдоровичу, самому отправится на покаяние, например, в Кирилло-Белозерский монастырь. Очень быстро все позиции при дворе занимают «кадровые резервисты» Годуновы, но решения об этом проводятся через боярскую думу, где обязательно присутствует Ирина. И аргументы «триумвирата» - Фёдора, Ирины и Бориса - столь убедительны, что дума не находит сил противиться. Так же на думу выносится и вопрос о венчании Фёдора на царство: скромный и не склонный к расточительству, новый царь сомневается, надо ли в условиях Порухи и запустения земель делать такие ненужные траты. Но дума, в этот раз с подачи митрополита, принимает единогласное решение не просто венчать Фёдора на царство, но устроить грандиозный праздник, по типу того, как венчался на царство Грозный, и как это описано в «Чине венчания» - пространном письме, направленном когда-то Грозным Константинопольскому Патриарху. И тут выясняется, что по «Чину венчания» царица не должна на нем присутствовать. Но Фёдор настаивает на непременном присутствии Ирины, и тогда для нее устанавливается великолепно украшенный трон в одном из помещений великокняжеского дворца. Зал дворца с огромными окнами, выходящими на Соборную площадь, украшается самым изысканным образом, и царица восседает на троне у распахнутых настежь огромных окон, мимо которых и идет к храму народ. Мало того, что Ирина может приветствовать людей; но люди могут лицезреть ее и любоваться своей государыней. Ни у кого нет сомнений, что венчаются на царство они оба; на трон восходят и Фёдор, и Ирина. И это всё происходит 31 мая 1584 года, в день рождения нового царя.
Вскоре после их венчания для царицы построят новые каменные палаты – Царицыны, стены которых покроют росписями со сценами из жизни любимых ей царицы Динары, императрицы Елены и Княгини Ольги. В этих палатах Ирина будет принимать особенно важных послов, духовенство, проводить тут семейные и духовные торжества; в обычной же жизни она устроит тут мастерские женского рукоделия. Тут будут работать ткачихи и швеи, портнихи и вышивальщицы. А то, что будет произведено в мастерских, будет раздаваться бедным, сирым и убогим. Ирина заведет за правило работу в этих мастерских знатных женщин – придворных и боярынь, и участие в такой работе станет признаком хорошего тона женской части знати. Но главным, конечно, будет не это.
В абсолютном большинстве обзоров, посвященных периоду правления Фёдора Иоанновича Блаженного, красной нитью сквозит сентенция, что Фёдор – правитель номинальный, поскольку способен, в силу своего слабоумия и блаженности, только на то, чтобы истово молиться, улыбаться и всех прощать. Реальным правителем принято считать в этот период Бориса Годунова. Но вот несколько примеров того, что это совершенно не так.
Грозный был еще жив, хотя от дел уже отошел и болел отчаянно, когда удалось прекратить бесконечную Ливонскую войну – сначала десятилетним Ям-Зампольским перемирием с Речью Посполитой Батория в 1582-м году, а затем и Плюсским перемирием со Швецией 1583-го года. Последнее было достаточно унизительным, поскольку Швеции отходило все побережье Финского залива, уступались крепости Ям, Копорье и Ивангород. Но продолжать вести эту войну средств у Московии не было – педантичному и точному Фёдору, как и прагматичной Ирине, это было яснее ясного: весь северо-запад Руси был опустошен Порухой и нескончаемой войной. Мир был необходим на любых условиях. Дав государству несколько прийти в себя и окрепнуть, Фёдор, на излете своего правления, в новой войне со Швецией эти земли вернет. Впрочем, и эту войну начнет первым не он. В момент восшествия Фёдора и Ирины на трон останется главная военная угроза для Московии – Крымский хан. Еще за пятнадцать - двадцать лет до этого Грозный разгромил крымцев в битве при Молодях; тогда казалось, что Крымский хан повержен так, что возродиться уже не сможет. Но откуда и что берется? И вот уже летом 1591 года украинные воеводы из Ливен, Тулы и Дедилова сообщают о движении на Москву огромной 150-тысячной крымской рати. Кстати, та битва при Молодях и показала Грозному всю несостоятельность его опричнины; уж если кто и может защитить свою отчину, то только сам народ, то есть, Земство, а никак не упыри-опричники, жгущие и грабящие своих. Тогда Грозный и разогнал опричнину, главарей, им же поставленных, казнил, а слово «Опричнина» вообще запретил произносить.
Крымская орда в этот раз шла на Москву целенаправленно, не распуская отряды для грабежей и захвата пленников.
<Кстати, о пленниках. Именно они были основной целью всех крымских набегов, а не богатства монастырей и горожан: невольничьи рынки в Кафе (Феодосия), Карасубазаре (Белогорск), Тузлере (Высокогорное), Бахчисарае и Кезлеве (Евпатория) работали как часы, поставляя рабов по всему юго-востоку, от Греции до Сирии; на рынке в Кафе постоянно на продажу было выставлено до 30 тысяч русских невольников одновременно, во все годы существования татарского Крыма>.
В этот раз их целью была Москва. Фёдор дает указание собрать все части с украинных рубежей в Серпухов, а когда те собираются, следует приказ максимально быстро отступить к Москве. Умеющий считать Фёдор однозначно понимает, что против такой силы не устоять, не сконцентрировав в ответ подобную силу. Указание быстрое и четкое – отойти не мешкая, не вступая в стычки и не делая выпадов и контратак, к Москве. Почему это указание дает Фёдор, а не, например, Борис Годунов? Очень просто: Годунову поручено военное командование силами большого полка, одного из двух опорных полков Московии. Вторым полком командует Фёдор Иванович Мстиславский. А Москва готовится к обороне. 2 июля 1591 года крымская конница начинает переправу через Оку между Серпуховом и Каширой.
Тут для нас важно несколько моментов. Во-первых, Фёдор в Москве. Ни о каком бегстве, ни о каком перепоручении войск воеводам, ни о каких «прятках» тут речи не идет: в отличие от убежавшего от крымцев Грозного при набеге крымцев в 1571-м, царь в столице. Более того, царь не погружается в истовое моление, как можно было бы ожидать от слабоумного и набожного «блаженного» царя. Как покажет ход противостояния, царь в этот момент занят педантичным планированием действий. А во-вторых, ни о каком отъезде Ирины речи также нет: Ирина с Фёдором тут заодно. Фёдор даже не решается, как былые князья, предложить Ирине бегство с казной куда-нибудь на Белозеро, зная, что последует в ответ. Но и этого мало: Ирина не может в этой ситуации служить просто «плечом», она – человек действия. Поручает ли ей Фёдор это действие, она ли сама решает так поступить, делают ли они это совместно – вопрос не сильно важный. Они тут единое целое, они заодно. Ирина берет на себя обоз – снабжение войск, доставку припасов, в общем, всю фронтовую логистику, как это делал когда-то сам Фёдор при Грозном.
4 июля татары появляются под Москвой. Базовую ставку хан организует в Котлах, свой тыловой шатер размещает в Коломенском.
<Чтобы дотошный читатель не запутался с московской топонимикой. Когда-то в Москву-реку у Даниловского железнодорожного моста (теперь МЦК) впадала стремительная и порожистая речка Котловка. В ее устье стояли Верхние (станция МЦК) и Нижние (метро Нагатинская) Котлы. Но свою ставку хан организовал в селе просто Котлы, это выше по течению Котловки, в современных Черёмушках, примерно там, где теперь улица Кржижановского с запада, Нахимовский проспект с юга и МЦК с севера. Как вы видите по карте, от этих Котлов по Ленинскому проспекту прямой путь к Донскому монастырю, где стоял обоз Ирины.>
Накануне решающего сражения Фёдор не спит и не молится. Он методично и даже педантично объезжает русские войска, посетив за ночь все позиции. Разговаривает подолгу и с воеводами, и с простыми дружинниками, крестит их, целует, и только под утро возвращается к себе. Тогда и начинает молиться, не обратив никакого внимания на то, что он не один. В его комнате присутствует престарелый Григорий Васильевич Годунов, его «дядька» и детский наставник, пожелавший сопровождать воспитанника в такой трудный момент. А закончив молитву, царь садится к окну и с отрешенным видом смотрит на начинающийся рассвет. Григорий Васильевич робко подступает к царю и спрашивает его, что может завтра предпринять хан, на что царь переводит отрешенный взгляд на наставника и внятно произносит: «Завтра не будет никакого хана». Рассказ этот, переданный умиленным стариком патриарху Иову, будет в дальнейшем трактоваться, как доказательство Божественного Провидения Блаженного. Но только мне одному кажется, что этот рассказ о другом? Царь всё спланировал и рассчитал, дал все указания, убедился в надежности и духе защитников. Надежность тыла не вызывает у него сомнения изначально – там его Ирина. Всё что, можно было сделать – сделано, и сделано правильно, и, значит, никакого хана завтра не будет.
Главная проблема этого военного вторжения крымцев для Москвы – ситуация на севере, где обострилось противостояние со Швецией. Основное войско – там. Защитники Москвы малочисленны, и это знает хан Газы Герай (Казы Гирей). Собственно, потому он и двинул всё своё 150-тысячное войско на Москву, понимая, что Москва встретит его войском в 5, а то и 10 раз меньшим. И тогда, только получив из Ливен первое известие, Фёдор начинает с ханом игру. Пока хан идет и проходит Тулу, Каширу, Коломенское, - всякий раз в его ставке появляются «перебежчики» - лазутчики. Которые доносят хану о движении основного войска московитов из Новгорода. В Туле хан получает известие, что огромное новгородско-московское войско миновало Волочёк. В Серпухове – Торжок. В Коломенском – Тверь. А встав лагерем в Котлах, хан имеет уже многочисленные донесения, что передовые силы московитов прошли Клин. Но и этого мало.
Поручение Ирине возглавить обоз – тоже элемент игры против хана, уже их совместной. Как только рассвело, хан обомлел: всё поле в пойме речки Котловки, насколько хватает глаз, усеяно деревянными щитовыми сооружениями – крепостцами. Это такое русское изобретение, гуляй-город, когда войска с обозом везут щиты на колёсах, сколоченные из толстых дубовых досок, с оригинальной конструкции крючками и защелками, позволяющими собрать лёгкую передвижную крепость любой формы и конфигурации в считанные минуты. Средневековое Лего для игры в солдатики, позволяющее спрятать отряд от врага, защитить его от лёгкого оружия; но и от тяжелого оружия есть защита: пока пушку нацеливают на элемент гуляй-города, его можно успеть разобрать и переставить на другое место. Хан знал о гуляй-городе, при Молодях крымцы с этим столкнулись. Но там был один большой гуляй-город, а тут… откуда их столько? Хан дает указание коннице взять ближайшую крепостцу, те нападают, рушат ворота. А там пустой обоз. Но тут падает щит соседнего укрепления, и оттуда начинает палить пушка, да прямо по замешкавшейся в пустом городке коннице, ибо заранее пристреляна туда. А пока ханские воеводы смотрят на одну крепостцу, из ворот другой вдруг вылетает конница, да жалит туда, где не ждут. И кругом поднимается суматоха, татарские всадники перестают понимать, где за щитами пушки, где русские всадники, а где пустые пристрелянные ловушки. А на дальнем плане, где теперь Донской монастырь, вдруг прямо на глазах из таких же щитов начинает вырастать настоящий гуляй-город, с башнями и стенами… и до Кремля с этой стороны еще пять верст, но только еще один кремль на пути растет, как мираж. А сколько их еще у русских, кремлей-то этих? А тут еще донесение: передовой новгородский отряд уже на подступах, в Химках в пробке стоит. Хан отводит войска к Котлам на ночь, но ночью ворота только возникшего большого гуляй-города отворяются и выпускают из своего чрева трехтысячный конный отряд Василия Фёдоровича Янова, который направляется прямиком к ханской ставке в Коломенском. А по Котлам из гуляй-города начинают палить пушки. Не понимающий, сколько русских на поле боя, сколько там крепостей, сколько еще новгородцев на подходе, хан дает приказ спешно отступить. А русские отряды начинают преследовать его. Как-то до Оки ханским войскам удается еще держаться, но потом отступление перерастает в паническое бегство, арьергарды ханских войск рассеиваются русской конницей, расчленяются, пленятся или уничтожаются. Так и гонят хана до самого Бахчисарая, попутно ранив его самого и его сына, который по пути умрет, а хан запросит мира, обещая перейти вместе с Крымом под руку Фёдора. Но обещания своего, конечно, не сдержит, хотя мир подпишет. А Фёдор перекрестится, пожмет руки Борису Годунову и Фёдору Мстиславскому, щедро наградит всех участников, а потом поцелует Ирину и велит на месте ее обоза и гуляй-города заложить монастырь. Теперешний Донской. В этой двухдневной битве погибнет или будет пленено около 100 тысяч крымцев, две трети нападавших. Сколько было в Москве защитников, историки не смогут даже оценить: оставшееся в Новгороде основное войско Московии насчитывало тогда 35 тысяч человек. А вы говорите, «дурак блаженный». Какой же он дурак, раз с такой женой рука об руку воюет и душа в душу живет? Кстати, среди щедрых наград героям и участникам противостояния с крымским ханом были и «эксклюзивные» подарки главным воеводам: их одарили собольими шубами, отделанными парчой, бархатом и атласом. Пошиты шубы были в мастерских Ирины.
Нападение крымского хана было изначально спровоцировано переводом значительной части московских войск на север, где после Плюсского перемирия возобновилась война со Швецией. Тогда, кстати, царь тоже был в войсках, в своей новгородской ставке. Но и Ирина была там же, и так же, как и теперь в Москве, брала на себя тыловое обеспечение и обоз. Так что это не было импровизацией; скорее, отработанной домашней заготовкой. После победы над ханом Фёдор сразу активизировал военные действия на севере, которые вылились в Тявзинский мир 1595-го года. Не смотрите на то, что этот мир был заключен спустя 4 года после указанных событий: мирные переговоры со Швецией начались практически сразу после изгнания татар. Просто шли они очень долго, ввиду большого количества спорных территорий и различных условий, которые, в силу пунктуальности Блаженного, должны были быть прописаны скрупулёзно. Но боевые действия прекратились к удовольствию обеих сторон. По этому договору все крепости, что потерял Грозный в результате Ливонской войны – Ям, Копорье, Ивангород – возвращались Московии. Московии возвращались и Корела (Приозерск), и Нотебург (Орешек). Вместе с тем, Эстляндия и все Балтийское побережье оставлялись Швеции, и торговля через Балтику оставалась проблематичной. Но главное – мир – было достигнуто.
Другой эпизод случится за два года до нашествия Крымской орды. И он, как мне кажется, еще более показателен в части распределения правящих ролей в Московии тех времен. Правящая «тройка» друзей детства добьется того, о чем мечтала Софья Палеолог со своим Великим мужем, и о чем не мог даже мечтать Грозный со своими амбициями. Москву посетит Вселенский (Константинопольский) Патриарх Иеремия. Набожные и щедро одаряющие церковь Фёдор и Ирина очень скоро станут не только примером для иерархов других православных церквей; в Москву зачастят восточные церковники в качестве просителей милостыни. Одаривая братские церкви щедрыми дарами, правящая чета не могла не задуматься о том, что спонсирует таким образом церковников, стоящих по статусу выше их собственных, московских. В самом деле, церковь на Руси возглавлял митрополит; пусть он и избирался Москвой самостоятельно, но формально подчинялся Константинопольскому Патриарху, тогда как просители – Александрийская, Иерусалимская и прочие церкви имели статус выше – их возглавляли независимые патриархи. Фёдор впрямую выступит в Боярской Думе и заявит, что Москва должна по своему статусу (Третий Рим, опять же) иметь собственное патриаршество. Так 13 июля 1588 года в Москве и окажется самый высокий в этом правлении иностранный гость – Патриарх Иеремия со свитой. Тут показания участников расходятся: ставший в результате всего этого действия первым московским патриархом Иов полагает, что Иеремия был приглашен личным посланием Фёдора, тогда как сам Иеремия утверждает, что никто его не звал, и это он сам отправился в турне по православным странам собирать подаяние на Константинопольский престол. А уж русские власти не преминули этим воспользоваться. Вообще, доля правды в таком патриаршем видении событий, конечно, есть, учитывая, что Иеремии пришлось прожить в Москве полгода.
Приехавшего с визитом Иеремию встречают очень торжественно, провозят по церквям и монастырям, где его Святейшество впадает в шок от красоты и богатства убранства храмов, а потом помещают в великолепные хоромы. Кормят, поят, развлекают, как могут, но за порог не выпускают. И к нему никого не пускают из иностранцев. Собственно, начинается торг: патриарх хочет подаяний – он их получит. Но в обмен на введение патриаршей кафедры в Москве. Иеремия, с одной стороны, видит, что положение московской церкви существенно выше его собственной; в конце концов, подаяние просит он. Но с другой стороны, эта варварская Русия, которая только недавно, относительно греков, к цивилизации приблизилась, а всё туда же. Третий Рим, видите ли. Все переговоры с патриархом и его свитой ведет исключительно Борис Годунов, царская чета в это не вмешивается, что опять же трактуется толкователями, как первенство роли Бориса в этом правлении. Но посмотрим, что будет дальше. А его Святейшеству и хочется, и колется. Да он и сам бы не прочь стать московским патриархом, с такими-то богатствами и с такими набожными правителями. Но вот статус, зависимость… Но, когда Иеремия говорит об этом вскользь Годунову, тот тут же внезапно отвечает согласием. Вот ключик к понимаю: и тут ходы просчитаны теми, кто считает хорошо. Борис соглашается, берет паузу, а потом выдает условие: только патриаршая кафедра будет не в Москве, а во Владимире, как более древнем и более намоленном месте. А вот это уже неприемлемо для Патриарха: он должен влиять на двор и правителей, а тут его усылают невесть куда. Предложение кафедрального Владимира – заведомо неприемлемое для Иеремии, сделанное для того, чтобы тот отказался, и ни для чего более, но отказался для себя: предложив себя кандидатом в московские патриархи, кафедру-то уже тем самым он открыть согласился. А когда тот отказывается, следует предложение возвести на эту, согласованную уже нечаянно самим Иеремией кафедру, митрополита Иова. Мышеловка захлопнулась. Ну а для компенсации морального ущерба – щедрые дары в пользу Константинопольской патриархии. Но дары – только после присвоения патриаршего достоинства Иову, церемонию которого проведет для патриархов не кто иной, как… Ирина.
И она проводит эту церемонию с блеском, с таким воодушевлением и достоинством, что Иеремия со слезами умиления благословляет и ее, сошедшую с трона, стоявшего по центру, и ее мужа, царя Московского и всея Руси, стоявшего от нее справа, и ее брата, столь успешно проведшего переговоры и стоявшего от нее слева. И это она произносит трогательную и очень складную речь, во время которой переводивший его Святейшеству епископ Арсений Елассонский прослезился, а патриарх в ответном слове произнес: «Радуйся благоверная и любезная в царицах Ирина, востока и запада и всея Руси, украшение северных стран и утверждение веры православной!» [7]. И всё бы ничего, но вот так, в патриархальной стране и при живом муже-царе, обращаться напрямую к его супруге и славить именно ее! Но муж, стоявший по правую руку от царицы, только улыбался, слегка скашивая светившиеся радостью от успеха жены глаза в ее сторону.
Я думаю, что этот эпизод демонстрирует всю структуру и принятия решений этой тройкой, и структуру исполнения этих решений; структуру, сформировавшуюся в их детских играх и совместном взрослении, структуру, скрепленную высшим любовным чувством двух главных фигур в этой тройке. Очевидно, что решение о патриаршестве – Иринино. Поэтому Фёдор, наплевав на каноны и собственное тщеславие, от души дал насладиться Ирине торжеством реализации ее идеи, и Ирина стала центральной фигурой торжественного действия. Но, чтобы идея была реализована, Фёдор, несомненно, должен был ее принять и всецело одобрить, просчитав, по своему характеру, все последствия. И если бы он увидел нежелательность этих последствий, он смог бы их объяснить Ирине, чтобы та или поправила бы свой план, или бы даже отказалась от него. Но в этом случае всё было хорошо, поэтому он и стоял в стороне, с искренней радостью за успех своей Ирины. А вот техническая реализация – дело третьего персонажа в этой тройке, Бориса Годунова. И так абсолютно во всём.
Смотрите, есть три угла в треугольнике. Наделенный Божественной властью Фёдор, говоря нашим языком, играет роль одновременно символа и гаранта. Символ он в силу своей исключительной добропорядочности и моральной высоты. А гарант – тоже в силу добропорядочности, но еще и в силу умения считать ходы, в силу своей въедливости и педантичности. Ирина – генератор. Она знает высшую цель духовных устремлений мужа, которых сама не чужда и которых знает, как достичь. Если Фёдор знает, куда идти, знает, к чему стремиться, то Ирина знает, как туда идти, какие делать шаги. А Фёдор может просчитать, как эти шаги аукнутся, какие последствия могут вызвать. И когда цель и путь к этой цели этими двумя влюбленными «закоперщиками» определены, план можно исполнять. Вот для этого им и нужен Борис Годунов. Ему поставлена цель – не выпускать Иеремию из Московии, пока тот не согласиться открыть тут патриарший престол, и Борис этого добивается. Иными словами, Фёдор – национальный лидер. Ирина – стратег, генератор идей. А Борис – исполнитель, глава правительства. Поэтому, когда говорят, что при Фёдоре Блаженном правил Борис Годунов, я не сильно спорю: конечно, правил, как кучер правит лошадью, когда седок укажет ему пункт назначения. Только седока в той Московии было два, Фёдор и Ирина.
Когда, в первые дни по восшествии на престол, Фёдор с Ириной провели ревизию, а замечательный Григорий Васильевич показал им, где есть деньги, они затеяли восстановление пришедшего за годы Опричнины и Порухи в ветхость Кремля. Детальный план положили на стол Фёдору. Конечно, детальный, Фёдор бы иного не принял. Положила, конечно, Ирина, зная, что именно хочет видеть муж, а в чем его нужно будет убедить. Но в этот раз Фёдор внес свои коррективы. И на башнях Московского Кремля, над тремя воротами, появились часы. Еще трое часов появились внутри Кремля. А как можно править страной, жители которой не ориентируются во времени? И теперь, когда я знаю историю Ирины Годуновой и Фёдора Блаженного, я с огромным скепсисом отношусь к непунктуальным правителям. Ничего и никогда у них не получится. Тем более обидно за тех из них, кто интересуется историей.
Самое удивительное в истории этого их общего правления – его «взрывной» характер. Четверть века Грозный убивал страну бесконечной войной, опричниной, казнями. Под конец своей жизни он довел страну до того, что разрушил оплот ее торгового благосостояния, бывшего все 700 лет власти Рюриковичей основой экономики, как Древней Руси, так и Московии – Новгород. И вот нет больше Новгорода, утоплен в крови со всеми своими торговыми связями и традициями. Нет выхода к Балтике – Нарва и Финский залив уступлены шведам. От репрессий царя, от бесчинств его войск, от перманентных боевых действий по всему северо-западу и западу, убежали все, кто мог убежать: и разорившиеся дворяне, и живущие в постоянном ночном страхе бояре, и полуголодные обнищавшие крестьяне. Новгородские земли обезлюдели на 90 процентов; пашни заросли не то что кустами, но уже и деревьями. Центральные земли – Тверские, Московские и Владимирские (а Владимирское Ополье – хлебная житница тех времен, снабжавшая зерновыми всё Русское Царство до Новгорода включительно) тоже в запустении: убежавших отсюда – половина населения; половина пахотных земель за четверть века стали уже лесами. Одним словом, Поруха. И с этим надо что-то делать.
Можно, конечно, все, последовавшие за этим действия правления Ирины и Фёдора отнести к исключительной прозорливости и гениальности Бориса Годунова, как это сделал Патриарх Иов, с легкой руки которого все и стали так считать. Но дальнейшие, по смерти Фёдора и пострига Ирины, единоличные действия Бориса, приводят совсем к иным результатам; в его правление ошибки следуют одна за другой, и всё, что будет построено нашей троицей совместно, очень быстро снова придет в упадок. Так что оставьте Иова с его выводами; гениальные решения в этот период принимали Ирина с Фёдором, а Борису их оставалось только исполнять. Впрочем, надо признать, что в исполнении правильных и уже принятых решений и он был гениален.
Новгорода нет, торговля встала. Но единственный торговый партнер, которого не погубил Грозный – Англия – остался. Маниакальное желание Грозного под конец жизни породниться с английской королевой Елизаветой вылилось в преференции английской торговле. Этого партнера обидеть Грозный не успел, (хотя попытался силами братьев Щелкаловых), а воевать с Англией не позволила география. Вот эту торговлю и развивают, в первую очередь, Фёдор с Ириной. Куда бежали недобитые опричниками новгородцы? На север, на Двину и в беломорское Поморье. И выход по Двине в море остался в руках Московии. Вот туда и направляется энергия наших правителей. Уже в 1584 году – год смерти Грозного – здесь закладываются порт, крепость и город. Архангельск. На долгие годы, до Петра I, именно Архангельск поднимет выпавшее из рук убитого Новгорода знамя европейской торговли Московского царства, пока его не убьет следующий диктатор в угоду своему детищу. А заодно основание Архангельска покажет путь, каким можно попытаться возродить лежащую в руинах Порухи страну. И тут нет никаких сомнений, что автор проекта такого возрождения – Ирина.
Помните детское увлечение Ирины великими женщинами? Динарой, Еленой, Ольгой? Вряд ли этими тремя персонажами ограничился круг ее «женских» интересов. То, каким путём началось возрождение Московии после Порухи, совершенно однозначно указывает на исторические примеры из жизни царственных женщин. Ирина задумывает возрождение по образу и подобию аналогов из прошлого – как это сделала Софья Витовтовна со Смоленском (см сюжет 2), а Глинская – с «губной» реформой (сюжет 4). Ирина задумывает, Фёдор просчитывает шаги, правит и одобряет, Борис – реализует. Если нет возможности препятствовать стихийному движению – его надо возглавить и увести за собой (Глинская). При этом надо оставить стихийному движению максимальную свободу и автономию, ставя лишь ограничители и назначая бонусы при правильном направлении развития (Софья Витовтовна). Ну, и все должно быть мирно и по любви (все остальные женщины – княгини и царицы). Так куда убежали из опустевших, обезлюдевших центральных регионов их жители, бояре, дворяне, крестьяне? На окраины (украины в тогдашнем языке), подальше от войны и от центра, куда не дотянется рука царских карателей. Места окраинные и дикие, подверженные нападениям извне. Но и людей убежало много, да и убежавшие – не робкого десятка; могут и самоорганизоваться, и за себя постоять, особенно при внешнем нападении. Вот тут и делается гениальный ход: царь объявляет, что никого не собирается возвращать обратно насильно. Что убежавшие не являются с точки зрения царской четы ни предателями, ни изменниками; власть признает, что произошло это ради спасения жизней бежавших. Но надо жить дальше: боитесь возвращаться – хорошо, живите на новых местах. А царь прощает всех бежавших, в том случае, если беглые подтверждают своё подданство царю и считают те территории, на которых они оказались, территориями Московии. И если это так, то царь разрешает им объединяться для обороны извне в отряды, избирать себе командиров, и даже готов помогать вооружением. Более того, такие отряды царь считает своими, находящимися на царской службе частями, а их участников – служилыми людьми. Служилым людям положено довольствие, зарплата. Но в казне денег мало, поэтому этим служилым предлагается брать в качестве оплаты землю, строиться на ней и возделывать ее, и царь подтверждает право собственности на такие земли и их дальнейшее наследование. Можете смело заменить в этом абзаце «царь» на «царица», но добавить за подписью «царь» непременное требование: все эти земли должны быть описаны, а права на них зафиксированы, ибо во всем должны быть, кроме справедливости, еще порядок, точность и расчет.
В результате этого возникают два глобальных результата: появляется целый класс новых служилых людей, помилованных и обласканных на самом высоком уровне – городовое казачество. Конечно, не все поверили царю: этому царю можно было верить, а вот следующим – не очень. Но немногочисленные не поверившие и здесь есть, поэтому вместе с городовым, служилым казачеством, появится казачество вольное. Но и то, и другое станет надежной опорой власти на своих окраинах и движущей силой дальнейшего расширения территорий и приращения новых земель. А другой глобальный результат – массовое строительство крепостей и городов в украинах – на окраинных пограничных территориях, оказавшихся заселенными беглецами, зафиксировавшими и раздвинувшими своим бегством границы Московии. Причем строительство большей частью силами самих новоиспеченных служилых людей; казна здесь ограничивается лишь самой необходимой помощью. Вот ведь как оказывается: никого с колен поднимать не нужно, достаточно лишь убрать сапог с горла подданных – и с колен сами встанут, и себя обеспечат, и заживут припеваючи, да еще и царя с царицей станут за это славить, причем совершенно искренне, без разнарядок сверху.
< Ложка дегтя. В последний год своего правления царь ограничит перемещение крестьян и увеличит время их сыска и возврата: всё же, рабочие руки нужны и в опустевшем центре. Потом это послужит дальнейшему закручиванию гаек и выльется в крепостничество. Но в этот момент для крестьян еще не всё так жёстко, а для остальных – практически полная свобода.>
Первым появляется в 1584-м году Архангельск; он особенный в этом ряду, поскольку за ним и торговля, и, кроме новгородских беженцев, есть еще и местные (впрочем, во многом тоже изначально новгородские) поморы – прирожденные купцы, смекалистые предприниматели и генетически свободные люди. Архангельск не просто возникает, но очень быстро наполняется и товарами, и многоголосой иностранной речью, подхватывая новгородские торговые традиции. На третий год царствования нашей пары, в 1586-м основывается Самара на Волге и Тюмень за Уралом, а на донских украинах появляются Ливны, Кромы и Воронеж, восстанавливается жизнь в древнем Курске. Кстати, в этот же год была отлита и знаменитая Царь-пушка; ее, как считается, отлили как символ и установили на Лобном месте – охранять Спасские ворота и Храм Покрова на Рву (Собор Василия Блаженного), но скорее, для придания весомости царским указам, звучавшим с Лобного места. Пушка никогда не стреляла; впрочем, однажды ее привели в боевую готовность и даже зарядили – во время того самого крымского нашествия Газы Герая. Ее тогда установили в Китай-городе и нацелили на переправу у нынешнего Большого Москворецкого моста. Надпись на Царь-пушке, сделанную при ее отливе, можно прочесть и сейчас: «Повелением великого князя Фёдора Иоанновича государя самодержца Всея Великия Россия при его благочестивой и христолюбивой царице и великой княгине Ирине слита бысть сия пушка». Так что и тут они вместе.
В следующем, 1587-м году начинается строительство Тобольска, еще через год на Волге появляется Царицын. Говорят, что назван он так по речке Царице, от Сары-Су, но мы-то знаем, в честь кого. А за Царицыном строится в 90-м Саратов, в 93-м – Старый Оскол на юге, Берёзов за Уралом, в 94-м – за Уралом возникают Тары и Сургут, а в 95-м – Обдорск, в 96-м - Белгород. Но и Москва строительством не обделяется: за восстановлением Кремля следует строительство белокаменного Царь-города, возведение стен которого завершается к 1991-му. Тогда же, пережив нашествие крымского хана, Москва спешно строит четвертую линию обороны. После Кремля Софьи Палеолог, Китай-города Елены Глинской и Царь-города Ирины Годуновой возводится Скородом. Скородом будет земляным валом, укрепленным деревянными стенами с вырытым перед ними рвом вокруг всей Москвы, будет иметь 34 башни и будет возведен всего за год. Впоследствии Скородом будут называть последовательно Деревянным городом, потом – Земляным, а нынче он зовется Садовым кольцом. А построивший московские укрепления Фёдор Конь начинает строить самую большую, самую мощную крепость тех времен на самом опасном направлении – Смоленскую, глядя на которую теперь можно представить себе, каким был Царь-город Москвы.
Иностранные послы, прибывающие в Московию, не верят своим глазам: только что всё было в упадке и разрухе, и вот вам: новые крепости и стены, восстановленное убранство храмов. Но главное, главное – люди-то другие: улыбаются прямо на улицах, а взгляд их стал открыт и доброжелателен. Голландец Исаак Масса, побывавший в Москве несколькими годами позже смерти Блаженного, так опишет, со слов своих товарищей и очевидцев, произошедшие по смерти Грозного перемены: «Государство и управление обновились настолько, будто это была совсем другая страна; новое лицо страны было резко противоположным старому; каждый человек жил мирно, уверенный в своем месте и в том, что ему принадлежит. Везде восторжествовала справедливость. Однако Бог еще приберег сильную кару для этого народа; что мы здесь можем сказать?»[8].
Обновление государства и управления – результат выстроенной системы Ириной и Фёдором, и включавшей в себя невообразимо простую конструкцию. Чётко обозначенные «национальным лидером», Фёдором, ориентиры в развитии очень просты и понятны. Мир, справедливость, благоденствие, венчает которые христианская добропорядочность. Из этих принципов сразу же следует приоритет права на жизнь и абсолютное право на собственность. Эти принципы будут неукоснительно исполняться царской четой, поэтому смело можно считать царя и царицу их гарантами. И все предлагаемые пути развития сверяются с ориентирами и отметаются, если не им соответствуют. Только и всего. В этих принципах нет приоритета тех или иных фамилий или сословий; всё настолько просто, что царю и царице нет нужды «продавливать» свои решения в думе, которая при них возобновила прерванную было Грозным работу, и которая состояла из самых разных боярских родов, в том числе и отодвинутых от «кормушки» Годуновыми Шуйских, Мстиславских и прочих. В этой конструкции на всех ключевых местах - представители рода Годуновых, которым нет ни возможности, ни необходимости лоббировать свои интересы. Представителям других родов, конечно, сложнее, но в такой конструкции их выступление «против генеральной линии партии» заставит сразу заподозрить личные интересы, чего им делать не хочется самим: правление в народе оказывается крайне популярным, да и церковь своих правителей боготворит. Дума в этой конструкции занята своей прямой миссией – законодательным закреплением указов. Когда эти указы справедливы, нет нужды в оппозиции им. Конструкция замечательна, но работает только в одной ситуации, - когда на ее вершине находятся реально, на деле, а не на бумаге, добропорядочные правители. И то, что их двое, позволяет им друг с другом сверять свою добропорядочность и справедливость. Но взять такую конструкцию на вооружение сейчас вряд ли возможно: где взять-то теперь святых на троне, да еще и двоих, друг в друга влюбленных? А вот противоядия от «несвятости» в этой конструкции и нет, просто за ненадобностью тогда. Потому она для нас не годится сейчас.
Удивление и восхищение иностранцев перерастает в почтение к новой Московии. Результат – мир со всеми. А окраинные народы начинают задумываться о том, чтобы перейти под руку царя и царицы. Первым такое официальное прошение пришлет в 1586-м году царь Кахетии Александр. А когда в том же году в Польше умрет Стефан Баторий, царь Фёдор получит предложение от Императора Рудольфа II баллотироваться на выборах нового короля Речи Посполитой – объеденного тогда польско-литовского государства. Речь Посполитая к тому времени уже давно пришла к идее выбирать своих правителей; на предыдущих выборах даже Грозный выставлял свою кандидатуру, только сам ее и снял. Но тут предложение последовало от самих поляков. Да, идея не реализовалась, но мир с Речью Посполитой был заключен надолго, до самой Смуты. Год спустя было подписано соглашение и с кабардинским князем, а в 1595 году под руку Москвы попросится и будет принят хан Тевкель, «Царь Казацкий и Калмацкий», властитель многолюдной Киргизской Орды. Дипломатия Московии той поры потрясает своей обширностью: договоры заключаются не только с европейскими державами, в том числе и далёкой Францией, успокоившейся Данией, торговым партнером Англией, (с последней заключается соглашение о беспошлинной торговле через Архангельск), но и с османской Турцией; обширный договор заключается с Персией. После переговоров с Англией и параллельной дипломатии с Бухарой и Ургенчем, через Московию открывается беспошлинный и беспрепятственный транзит английскими купцами товаров в Бухару и Персию и обратно; древние торговые артерии, создавшие когда-то экономический фундамент Древней Руси, стали оживать. Всё готовится к долгой и счастливой жизни, полной благоденствия...
Но не всё так гладко, конечно. Самая большая проблема этого царствия – отсутствие наследников. Ирина раз за разом беременеет, но выносить ребенка ей не удается. И когда в 1585-м году наступает очередная беременность, в Англию, к Джерому Горсею, летит секретная депеша, подписанная Борисом Годуновым. В ней он от имени царя просит Горсея подобрать лучших медиков и прислать их в Москву для ведения очередной Ирининой беременности. Горсей разворачивает кипучую деятельность по поиску таких врачей, посещает лучших медиков Оксфорда, Кембриджа и Лондона. Пока он ищет, ко двору королевы едет новый тайный агент, который просит англичан поторопиться: Ирина беременна уже пять месяцев. В марте 1586-го, с началом навигации, королева Елизавета I направляет в Москву своего личного врача Роберта Якоби в сопровождении повивальной бабки. Но тайну скрыть не удается, повивальную бабку задерживают в Вологде, и Борис Годунов предпринимает невероятные усилия, чтобы не допустить обсуждения в Боярской Думе этого щекотливого вопроса: разве может «еретическая дохторица» участвовать в появлении на свет православного царевича? Очевидно, что и для Фёдора, и для Бориса, это был лишь шаг в попытке помочь жене и сестре, тогда как для отодвинутых от «кормушки» бояр, Шуйских в первую очередь, - хорошая зацепка для обвинения Годуновых в отступлении от ревностной заботы о православном благочестии. Тут, кстати, интересно то, что связь с английским здравоохранением от Москвы реализует Борис, что может показаться его самодеятельностью. Но в дело вступает королева, а ее ответы идут напрямую Фёдору. Так что, скорее, это совместная попытка Фёдора и Бориса, в которой Борис «прикрывает» мужа сестры и ценой своей репутации сохраняет репутацию Фёдора, как ревнителя православия. В этот раз так и выходит: факт связи с «еретиками от здравоохранения» преждевременно вылезает наружу, но замять скандал удается. Не без помощи Ирины – у нее снова случится выкидыш.
Анализируя скелет Ирины, современные антропологи придут к выводу, что она страдала врожденным дефектом тазобедренного сустава, и все ее неудачи в попытках родить обязаны этому дефекту. Но одного живого ребенка ей всё же родить удастся, и в конце мая 1592 года на свет появится девочка, Феодосия Фёдоровна.
Но появлению на свет Феодосии будет предшествовать заговор против Ирины. Шуйские еретический конфликт-то проглотили, но затаились: прецедент создан, проблема есть. И когда упомянутая выше беременность Ирины в 1586 году закончится неудачей, Шуйские созовут Думу, на которой потребуют, «во имя будущего России», развода Фёдора и Ирины. На Думу пригласят митрополита Дионисия, который заявит, что церковь благословит такой развод. Но и этого мало: Дионисий вспоминает о завещании Грозного, в котором тот также требует развода и назначает Фёдору новую жену – Ирину Мстиславскую. В царский дворец приходит внушительная делегация и вручает царю прошение Земства, подписанное Иваном Петровичем Шуйским и другими членами Думы, митрополитом Дионисием и епископами, посадскими вождями, купцами и гостями. Царь принимает прошение, но требует от Дионисия подтверждения церковью такого решения церковным собором. А вот церковь-то и отказывается это сделать: священники второго и третьего ранга боготворят царя и царицу, и участвовать в соборе с такой повесткой отказываются. И тогда Фёдор вновь объявляет о том, что никакой другой жены, кроме Ирины, он не допустит, и проявляет чуть ли не самую отчаянную жёсткость в своем правлении: Дионисий низводится с митрополичьей кафедры и ссылается в Хутынский монастырь (Новгород). На его место избирают Иова – именно он станет первым Московским Патриархом. Иван Шуйский отправляется в ссылку в свое поместье в Лопатницах, что у Суздаля, Андрей Шуйский – в село Вознесенская Слободка. Такая вот жестокость. Реальную же жестокость проявит Борис. По пути в свои Лопатницы ссыльный Иван Шуйский решит заехать в Суздальский Покровский монастырь, где содержатся две несостоявшиеся царицы – «неплодные» жёны старшего сына Грозного Ивана. Параскеву (Феодосию) Соловую, вместе с игуменьей монастыря, Шуйский пригласит к себе в имение, и монахини приглашение примут. А «напарница» Параскевы по келье Евдокия (Александра) Сабурова отправит о том донос. И тот, судя по жестокости, попадет к Борису Годунову. Годунов сам возглавит «поимание», Ивана Шуйского схватят в Лопатницах и отвезут на Белозеро, где запрут в доме, обложенном сеном. Сено подожгут, и теперь в биографии Ивана Петровича Шуйского, в графе «причина смерти», значится отравление угарным газом. Одновременно с этим схватят и Андрея Шуйского в его Вознесенском и отправят в Каргополь, где также лишат жизни. Авторство убийства Ивана Петровича можно полагать доказанным: денежный вклад на помин его души был внесен через 12 дней после смерти; за это время нельзя было добраться до Москвы и обратно. Стало быть, Годунов вёз Шуйского не в ссылку, а заведомо на смерть. Но предположить, что точный и пунктуальный Фёдор допустил бы такую ошибку сам, просто невозможно; впрочем, допустить мысль о его причастности к казни соперника еще более невозможно: этого не позволила бы ни Ирина, ни его собственная «блаженность». В летописях есть указание на то, что подписавшие прошение против Ирины купцы также были казнены. Но, поскольку документов об этом нет, я продолжаю настаивать на том, что Блаженный остается единственным царем Московии, не подписывавшим смертных приговоров, в отличие от Бориса Годунова. Годунов, взойдя на трон, заявит об отмене смертной казни на Руси; но отменить закон – не значит его исполнить, и его правление милостивым не будет. Фёдор с Ириной ничего объявлять не будут: они просто не будут казнить, и всё. И больше заговоров против Фёдора с Ириной в истории не будет. Но судьба потенциальной «назначенки» на место Ирины Годуновой – Ирины Ивановны Мстиславской - незавидна: ее похитят из отцовского дома и насильно постригут в монахини.
<Летописи сохранят еще одну массовую казнь этого времени. В 1595-м году в Москве случится пожар, и выгорит Китай-город. Его быстро отстроят заново, но тут раскроется заговор, по которому князь Щепин, дворяне Лебедев и Байковы и ряд к ним примкнувших якобы сговорились вновь поджечь город с четырёх сторон, дабы захватить казну, хранившуюся в Храме Василия Блаженного. Заговор раскроют, а зачинщиков казнят на Лобном месте. Только царя и царицы в тот момент в Москве не будет, - они уедут на богомолье в Боровский монастырь.>
Рожденная в их браке наконец живой, Феодосия не окажется мальчиком, но нашу царственную пару это нисколько не расстроит: значит, на троне после них будет не царь, а царица, что совсем не так уж и плохо. Но о судьбе царственной дочери задумаются с первых дней ее жизни, и к австрийскому двору будет отправлен посол, которому будет поручено уговорить Австрию направить в Московию юного австрийского принца, чтобы они с царевной, по примеру Ирины и Фёдора, росли и воспитывались вместе, чтобы образовать следующую царственную пару. Радость от рождения дочери будет столь велика, что супружеская чета закатит грандиозный пир, на котором будут бесплатно угощать всех горожан. Ирина, правда, на нем присутствовать не будет, но оно и понятно. Царствующие супруги одарят всех православных патриархов соболями, сорок шесть церквей Царьграда получат вклады золотом, дары пошлют и в Иерусалим. Отдельную милостыню Фёдор и Ирина отправят на Афон, чтобы все старцы молили Бога о здравии чада. Но все это не поможет: Феодосия умрет на втором году своей недолгой жизни, пережив только один свой день рождения, на который, по каким-то причинам, Бориса не позовут. Когда начнется Смута и появятся многочисленные лжецари, все дружно вспомнят о Феодосии, обвинят Бориса Годунова в том, что это он подменил родившегося царственного мальчика на безродную девочку, которую сам же и извел, дабы самому взойти на трон, и появится еще один источник лжецарствия. Подмененного мальчика даже окрестят Петром, и пойдут гулять по свету Лжепётр I Фёдорович – Илейко Муромец, затем - Лжепетр II Федорович… впрочем, некоторые другие лжецари будут именоваться другими именами – Фёдор Фёдорович, например, а также такие Фёдоровичи, как Мартын, Клементий, Семен, Савелий, Василий, Ерошка, Гаврилка.
Судя по всему, со смертью дочери, Фёдор и Ирина, в отличие от Бориса, вопрос о наследнике закрыли. Иногда исследователи рассуждают на тему, что наша «троица» обсуждала различные варианты наследования престола после смерти Фёдора: из всех умозаключений и характеристик, выданных фигуре Блаженного впоследствии, - как блаженному и умственно неполноценному, - единственная верная характеристика была дана состоянию его физического здоровья: Фёдор действительно был здоровьем слаб. В самом начале своего правления Фёдор перенес очень тяжелую болезнь, находился при смерти, но Бог миловал. И впоследствии Фёдор болел часто, хотя о характере его болезней данных не сохранилось. Сохранились сведения, правда, ничем, кроме бытописателей, не подтвержденные, о попытках Бориса Годунова «пристроить» Ирину замуж за представителей того же австрийского двора в случае смерти мужа. Но никаких последствий это не имело, а зная теперь об отношениях Ирины и Фёдора, можно предположить о ее реакции на подобного рода мысли. Впрочем, со стороны Бориса такие предложения могли бы быть запросто. Но, в любом случае, по смерти Фёдора трон наследовала Ирина.
В конце 1597 года Фёдор серьёзно заболел и слёг. Болезнь стала развиваться очень стремительно – уже через несколько дней он перестал вставать с постели, стал слепнуть и глохнуть. В начале нового года стало понятно, что Фёдору в этот раз не выкарабкаться, хотя Патриарх Иов призвал иерархов церкви и настоятелей монастырей усердно молиться. Говорят, что горожане в этот период оставили все дела и подолгу проводили время в церквях, но положение царя только ухудшалось. У постели больного собирались и постоянно находились самые знатные придворные, члены Боярской Думы. Царица Ирина практически всё время дежурила у постели мужа, поддерживаемая братом, постоянно присутствовал у постели умирающего и Патриарх Иов. Фёдор, похоже, не оставил завещания в его общепринятом виде – оформленной и выверенной Духовной Грамоты, и то, что считается теперь его завещанием, скорее всего, было произнесено им в присутствии жены, Патриарха, Бориса и бояр в минуты его возвращения из полуобморочного небытия перед самой смертью, хотя Карамзин утверждает о том, что Духовная всё же была написана. Карамзин говорит об этом так: «Первосвятитель Иов дрожащим голосом сказал: «Свет в очах наших меркнет; праведный отходит к Богу... Государь! кому приказываешь Царство, нас сирых и свою Царицу?» Феодор тихо ответствовал: «в Царстве, в вас и в моей Царице волен Господь Всевышний... оставляю грамоту духовную». Сие завещание было уже написано: Феодор вручал Державу Ирине, а душу свою приказывал великому Святителю Иову, двоюродному брату Федору Никитичу Романову-Юрьеву (племяннику Царицы Анастасии) и шурину Борису Годунову»[9]. Произнеся это вечером 6 января, царь пожелал остаться для прощания наедине с Ириной. О чем они говорили, не может быть известно никому из смертных, так что если вы встретите известия о том, что последней волей Фёдора к его жене было «презреть земное величие и посвятить себя Богу», знайте, что это всего лишь вымысел, который может быть правдой, а может и не быть. После их долгого прощания наедине, в 11 вечера, в покои Фёдора вошел Иов, исповедовал и причастил царя. Ирина оставалась с ним до самого конца. Принимать монашество Фёдор не стал, сославшись на то, что за всю свою жизнь не совершил таких грехов, которые надо искупать постригом. Царь, впав в забытьё, начал с кем-то невнятно беседовать, периодически называя собеседника Святителем, а потом затих и в час ночи 7 января отошёл, будто уснув, с блаженной улыбкой на лице. Царю Фёдору было тогда сорок лет. Ирина присела на край постели, обняла его, а весть мгновенно разнеслась по дворцу, и покои наполнились людьми – к Иову присоединились и Борис, и другие бояре. Ирина рыдала на теле мужа, не обращая внимания на людей и на то, что Патриарх Иов поднял в руках свой крест, и сначала Борис, а за ним и все присутствующие, стали его целовать и присягать на верность Ирине.
Эта стихийная присяга – первый в истории российского государства случай, когда люди присягали царице сами, без понуждения и указа. И это первый в нашей истории случай, когда присягали именно царице: все описанные ранее государыни правили именем своих малолетних сыновей. Ирине же предстояло править самой и от своего собственного имени. Но Ирине не было до того дела: рыдая на теле мужа, она могла только произнести «Почто я, убогая, прежде тебя не умерла? Ныне как я могу с тобой разлучиться? Вместе жили, вместе и умрем». Когда все присутствующие поклялись в верности Ирине, Борис попытался оторвать ее от мужа. Она была без сознания, и, очевидно, клятв в верности себе слышать не могла. Отнеся на руках царицу в покои, Борис вернулся к Патриарху, и уже вместе они стали приводить весь двор к присяге царице. Люди делали это с плачем, но совершенно безотказно: присягнуть царице не отказался ни один из обитателей двора.
На следующее утро ударил Успенский колокол, оповестив всю Москву о случившемся. Карамзин: «…и вопль раздался в Москве от палат до хижин: каждый дом, по выражению современника, был домом плача. Дворец не мог вместить людей, которые стремились к одру усопшего: и знатные и нищие. Слезы лилися; но и чиновники и граждане, подобно Боярам, с живейшим усердием клялись в верности к любимой Царице-матери, которая еще спасала Россию от сиротства совершенного. Столица была в отчаянии, но спокойна. Дума послала гонцов в области; велела затворить пути в чужие земли до нового указа и везде строго блюсти тишину» [там же, 9]. Похоронили Фёдора Ивановича на следующий день.
«Тело Феодорово вложили в раку, при самой Ирине, которая ужасала всех исступлением своей неописанной скорби. <…> Ввечеру отнесли гроб в церковь Михаила Архангела Патриарх, Святители, Бояре и народ вместе; не было различия в званиях: общая горесть сравняла их. 8 Генваря совершилось погребение, достопамятное не великолепием, но трогательным беспорядком: захлипаясь от слез и рыдания, Духовенство прерывало священнодействие, и лики умолкали; в вопле народном никто не мог слышать пения. Уже не плакала - одна Ирина: ее принесли в храм как мертвую. Годунов не осушал глаз, смотря на злосчастную Царицу, но давал все повеления. Отверзли могилу для гроба Феодорова, подле Иоаннова: народ громогласно изъявил благодарность усопшему за счастливые дни его Царствования, с умилением славя личные добродетели сего Ангела кротости» [там же, 9].
Никогда и никого Москва еще не хоронила так, как своего Блаженного царя, разве что на похоронах Ивана Калиты было нечто похожее. Закрылись все лавки, остановилось всё. Люди в черном шли к храмам со слезами на глазах: «Солнце померче и преста от течения своего, и луна не даст света своего, и звезды с небеси спадоша: за многи грехи християнския преставися последнее светило, собратель и облагодатель всея Руския земли государь царь и великий князь Фёдор Иванович…» [10].
Дальнейшие события имеют две диаметрально разные интерпретации с различными вариациями в каждой. Но на этот раз эти интерпретации делятся на общепринятую, описанную в учебниках, и ту, которая, как мне кажется, следует из всего того, что я удосужился описать выше. Но сначала просто перечень событий.
После похорон Ирина, постаревшая вмиг лет на двадцать (а она, как мы помним, ровесница Фёдора или самую малость младше, то есть, ей 38-40 лет), находит в себе силы принимать соболезнования и даже участвовать в организации различных траурных формальностей. Последнее, впрочем, не по необходимости, но дабы занять голову и руки чем-нибудь еще, кроме скорбных мыслей. Горожане же массово присягают ей, как царице, а Борис постоянно находится при ней. Как считают, для того, чтобы не выпустить из рук появившийся шанс занять престол, но, как мне кажется, с единственной целью – поддержать сестру, за психику которой он начинает всерьез опасаться. Что и как они обсуждают, в этот момент известно только им. На третий день по смерти мужа Ирина собирает самых близких – брата Бориса и Патриарха Иова, - и объявляет, что приняла решение об уходе от мирской жизни – она решила постричься в монахини в Новодевичьем монастыре. Известие кругами по воде начинает распространяться шире и шире по двору. Ближний круг в шоке: следующие дни все бояре вместе и поочередно идут к ней на поклон и нижайше просят принять царство. Посещающие ее бояре и священники на коленях умоляют ее не оставлять их «в их ужасном сиротстве», называя ее Матерью. На девятый день по смерти Фёдора известие о предстоящем постриге царицы приводит весь боярский круг к мысли, что удержать царицу можно только сообща. Собирается Дума, и вся она в полном составе («всем собором») во главе с Патриархом приходят к царице. Но в этот раз царица, обычно добродушная и «мягкосердая», отвечает жёстким отказом: решение принято. А на вопрос Патриарха «Матушка, а как же мы? На кого Россию оставляешь?», - следует убежденный ответ: «А вот на вас и оставляю: правьте Думой, всем боярством, сообща и заодно, а ты, Иов, смотри, чтобы всё по Фёдорову завету было, да как по-Божьи положено, как при нём. Впрочем, как соберетесь всем боярством, и духовенством, и чиновниками, и простыми горожанами на общий Собор – так на нём и решите». (Текст вольный). В тот же день Ирина отправляется в Новодевичий монастырь, где и принимает постриг под именем Александры. Самое интересное, что Борис отправляется вместе с ней и до своих выборов живет при ней, заявляя, что в таком случае и ему не место у руля державы.
Тем временем в Москве собирается Собор, на котором представлено и всё боярство, и духовенство; есть там представители и земства. Собор оказывается самым представительным со времен, когда собиралось Вече. На первых собраниях слово берет Василий Щелкалов и говорит, что раз решение царицы твердо, и раз Борис теперь при царице, то давайте дальше править страной сообща, как и приказала Ирина.
<Братья Щелкаловы – очень важные персоны, дьяки, возглавлявшие Посольский приказ. Собственно, успехи дипломатии – их рук дело. Описывая это собрание, австрийский посол Шиль называет Василия Щелкалова, ни много ни мало, великим канцлером. Но, ввиду обилия фамилий, я пощажу читателя и роль Щелкаловых опущу>.
Но Щелкалова освистывают: если не царица, то тогда Годунов. В общем, «Бориску на царство». 17 февраля, после пламенной речи Иова, Собор единогласно выбирает царем Бориса Годунова. Дважды делегация Собора идет к Новодевичьему, дважды их встречают Ирина и Борис. И дважды Борис отказывается. Но снова дело в свои руки берет Патриарх. Третий раз к монастырю 21 февраля идёт Крестный ход, возглавляемый Патриархом Иовом, несущим перед собой икону Владимирской Богоматери. Встретивший Иова у ворот монастыря Борис вопрошает в слезах: «Зачем, о царица, ты такой подвиг сотворила, придя ко мне?», на что Патриарх отвечает ему сурово: «Богоматерь пришла исполнить волю Сына своего». После этого Иов, Борис и часть пришедших направляется в келью Ирины-Александры. Увидев перед собой растерянного Бориса и сурового Владыку, Ирина, по легенде, воскликнула: «Против воли Бога кто может стоять?!», после чего перекрестила брата и благословила его на царство. Так что 21 февраля 1598 года с благословения Ирины Годуновой брат ее Борис стал первым «народным» царём. Ещё несколько дней Борис не решается покинуть Новодевичий, пока 25 февраля не выдвигается в сторону Кремля. Но и после этого, вплоть до 1 апреля, Борис не живет в Кремле постоянно, совершая ежедневные поездки к сестре и оставаясь у нее в долгих разговорах.
Первая, официальная интерпретация, считает, что всё, что происходило с момента смерти Фёдора и до избрания Годунова на царство – тщательно спланированный и выверенный спектакль. С обязательным, для положения практически безродного кандидата в цари, разыгрыванием карты всенародной и единогласной его поддержки. Но и этого Годунову мало, поэтому, не приняв поначалу поддержку просто народа, он добивается поддержки церкви, которую «дожимает» до признания этого решения волей не народа, но самого Господа. Отсюда и Крестный ход с Владимирской иконой. Очень скоро эта версия обрастает и подробностями организации двух делегаций и третьего Крестного хода в монастырь, появляются свидетельства о массовом подкупе горожан для участия в «массовке», для которой специально нанимаются скандирующие «Бориску на царство» «мо́лодцы», не всегда трезвого вида. Да и единогласные выборы во все времена самим своим фактом вызывают небезосновательные подозрения: в соседней Польше, где уже не раз выбирали короля, это всегда длительное действие со склонением чаши весов то к одному кандидату, то к другому, иногда с не вполне мирными «дискуссиями» и потасовками. Вопросов много. Но тут дело в другом. Эта версия строится на том предположении, что и до смерти Фёдора правил страной Борис при номинальном, тщедушном и набожном царе-дураке, и его смерть – лишь повод для легитимации положения Бориса, которого он уже неформально достиг. А как мне кажется, я должен был вас уже убедить в том, что это не так. Развитие этой версии ведет к тому, что с самого начала царствования нашей великой и ангельской пары страной правил Борис Годунов, постепенно подминая под себя всё большие и большие властные полномочия и методично устраняя конкурентов со своего пути. В этой версии, в ее крайних вариантах, на этом своем пути к трону Борис последовательно устранил всех. И самого́ Грозного, который умер не своей смертью, а был то ли отравлен, то ли удушен Борисом собственноручно, совместно с подельником Богданом Бельским, которого Годунов тут же отправил в «почётную ссылку» в Нижний. И маленького Дмитрия Углицкого убили по его приказу. Да и Ирину он специально выдал замуж за будущего царя. Злые интерпретаторы даже смерть Фёдора приписывают его рук делу, хотя это уж совсем ни в какие ворота не лезет: если всё было так, то чего большего ему было желать при его жизни? Разве что, формального воцарения, которое и так, рано или поздно, произошло бы. Признавая официальную версию, мы просто вынуждены будем признать номинальность правления Ирины и Фёдора, что противоречит всему, написанному выше. Моё скромное видение – другое.
Ирина и Фёдор – действительно уникальная, Богоизбранная и ангельская пара, реально стоявшая во главе Царства, и Московии страшно повезло, что она встала у руля. Но встала у руля, образовав со старшим братом царицы, Борисом, треугольник. Смерть Фёдора разрушила эту пару; царица недаром на смертном одре мужа восклицает: «вместе жили, вместе и умрем!» Возможно, прогнозируя смерть мужа, она строит в мыслях какие-то модели жизни и правления без него, но реальная смерть разрушает их напрочь: для нее не то, что правление без Фёдора, для нее сама жизнь без него невозможна. Один организм смерть разрезала надвое, унеся с собой ровно половину. Монастырь в этой ситуации – единственный выход для добропорядочной христианки. Иногда задают вопрос, почему Ирина выбрала для своего отшельничества Новодевичий, а не, например, Воздвиженский в Кремле, основанный как раз для таких случаев с великими княгинями? Да вот потому. Нет ей места в Кремле, раз там нет ее Фёдора.
А Борис в этой ситуации лишается двух вершин треугольника. Поэтому он совершенно искренне пытается оставить хоть один из «потерянных углов» - Ирину – в качестве опоры. Сначала уговаривая ее принять сан царицы. Потом оставить ее советником(цей), для чего строит в монастыре Иринины палаты для государственных совещаний, а ей дарит экипаж для выездов в Кремль. Экипажем она не воспользуется ни разу, а в палатах будет принимать не Бориса и его сановников, а сестёр, да воспроизведёт там ее знаменитые кремлевские мастерские. Всего остального, включая трон, ей просто не нужно: ее мир состоял из них двоих, любивших друг друга и вместе правивших страной. Другого мира у нее нет, и остальное - незачем.
Что же до «выборных технологий», то и они запросто могут быть правдой: известно, что специальные кричальщики и драчуны были еще на Новгородском вече, а уж подкупом на Руси правили все, за исключением разве что Ирины и Фёдора. А вот с выводом о фальсификации выборов из-за их единогласного решения можно и поспорить: любовь простого народа, горожан и бояр к Ирине и Фёдору была воистину всеобщей, о чем в один голос говорят все, писавшие о том очевидцы-иностранцы, а Годунов в этот момент выступал как их соратник, соправитель и продолжатель.
Правя в качестве главы правительства при двух монархах, Борис вдруг остается один. Там, где воля нашей четы была понятна и очевидна, там, где было ясно, куда идет указанная ими дорога, Борис правил идеально. В новой ситуации ему пришлось самому искать дорогу, а это у него уже не получилось. Нет, поначалу страна еще пару лет двигалась в Иринином и Фёдоровом фарватере, но потом всё чаще и чаще стала спотыкаться, давать сбой, пока не покатилась под откос, с которого полетела камнем в пропасть Смуты. Привыкший править как «элемент тройки», с управлением в одиночку Борис не справился.
Впрочем, и это не совсем так. Оставшись без последней внешней опоры в виде сестры, Борис получил другую опору. Венчавшись на царство, вместе с собой он возвел на трон и свою жену, бывшую до сих пор в тени – Марию Григорьевну Скуратову-Бельскую, донельзя амбициозную «женщину с сердцем Семирамиды», мечтавшую стать царицей. И эта её мечта сбылась, ускорив и свободное падение страны в Смуту, и ее собственную страшную кончину. Но о ней не просто в другом сюжете, а даже в другой части, поскольку Рюриков трон уже опустел, и дальше последует Междуцарствие, где за 15 лет на троне окажутся целых две представительницы сильного женского пола. Мария Григорьевна будет первой.
Патриарх Иов напишет о царе Фёдоре книгу – «Повесть о честном житии Благоверного и благородного и христолюбивого Государя Царя и Великого Князя Всея Руси Федора Ивановича, о его Царском Благочестии и добродетельных правилах и о святой его кончине. Писано Смиренным Иовом, Патриархом Московским и Всея Руси», - совершенно замечательный панегирик, увидевший свет еще в царствование Бориса Годунова. Настолько там душевно описана жизнь Блаженного царя, что только на основе этого текста можно писать его икону. Собственно, иконные изображения царя известны уже с самого начала 17 века, практически сразу после его смерти. Тогда же Царь Фёдор Иванович Блаженный будет канонизирован Русской Православной Церковью, как «Святой Благоверный Феодор I Иоаннович, царь Московский». Но внимательный читатель панегирика, умилившись достоинствами Блаженного Царя, не сможет не обратить своего внимания на то, что красной нитью в этом произведении проходит разделение на богоугодные и душеспасительные качества Фёдора и всё остальное, когда все мирские заслуги, то бишь, всё реальное правление, там целиком приписывается Борису Годунову. Это произведение имеет «двойное дно»: восхваляя Фёдора, оно делает одновременно его никчемным правителем, а читателя подводит к мысли, что править-то и дальше должен жёсткий и во многом деспотичный правитель Годунов, появившийся у трона Фёдорова как Божий посланник, сделавший возможным отстраненность царя от мирских дел для молитв и духовных подвигов. Что место Фёдора в церкви, а Годунова – на троне.
Как мне кажется, именно с этого места и дальше на все времена происходит глобальная подмена самого понятия величия страны. С этого места и дальше народу веками вдалбливается, что величие – это сильная армия, большая территория, жёсткая власть, не терпящая никакого отклонения от «генеральной линии», и ради этого «величия» народу можно и потерпеть, и поголодать, и даже помереть в войнах и лагерях. Фёдор же с Ириной показали стране, что величие – совсем в другом: в благоденствии, справедливости, в мирной и защищенной жизни подданных, которые, будучи свободными от страха, могут и города поставить на окраинах, и своё жильё облагородить сами, да и вообще горы свернуть. Но только «сильной власти» такой подход неприемлем, иначе, где она сама будет? Вот и становится Фёдор блаженным. Свободу дал подданным? Ну так что с него взять, - святой юродивый дурачок. И это - на века. Мне кажется, что если бы мы в своей истории славили бы Ирину с Федором, а также любимого простым народом Калиту (и так далее, список продолжите сами), а не тиранов Грозного, Петра (список так же продолжите сами), мир бы стал гораздо добрее, а качество жизни стало бы иным и наполнилось бы истинным величием – свободой, терпимостью, благоденствием, миром, как и было во время 14-летнего царствования Ирины и Фёдора.
Ирина прожила в Новодевичьем монастыре еще пять лет, скромно занимаясь с сёстрами рукоделием в беседах о своих любимых великих женщинах. Умерла она тихо и спокойно в 1603-м году, видя уже, куда покатилась ее с Фёдором страна, но до окончательного ее краха не дожив. В некоторых святцах она упоминается, как местночтимая московская святая, но, насколько мне известно, Ирина не канонизирована. Впрочем, не мне судить о церковных предпочтениях, я лишь о том, что Фёдор с Ириной были вместе во всем при жизни, значит, и дальше они должны быть вместе. На памятнике 1000-летия России их нет; но хорошо уже то, что нет их вместе. Бориса тоже нет. И слава Богу.
