«Буйно причесанные рыжие волосы, бойкие,
острые
глаза, яркий наряд выделял Елену, как чужую
птицу,
случайно залетевшую на
обыкновенный птичий двор».
Максим
Горький, «Жизнь Клима Самгина».
Удивительные сюрпризы может нам преподносить научно-технический прогресс. Умершую 4 апреля 1538 года Елену Глинскую спешно похоронили уже на другой день в Кремле, в женском Вознесенском монастыре, том самом, где закончила свой земной путь Софья Витовтона из второго сюжета, и где была похоронена и она, и Софья Палеолог из сюжета 3-го. Разрушенный большевиками в 30-х годах Вознесенский Собор монастыря с конца 15-го и до середины 18 века был усыпальницей женщин великокняжеской и царской семьи. При его разрушении было обнаружено более 70 захоронений – 68 обозначенных и 10 безымянных. Останки были перенесены в подземелье Архангельского Собора, что позволило впоследствии работать с ними в конце 20 и начале 21-го века, в том числе и методами антропологического анализа.
Так и удалось восстановить внешний облик Елены Глинской. Лицо Елены было несколько вытянутым, имело мягкие и приятные черты, соответствующие характерному для прибалтов, северных русских и скандинавов типу, с элементами сербского типажа, что соответствует ее происхождению от литовского рода Глинских по отцу и сербского рода Якшичей по матери. Она была высока (165 см роста – по тем временам это очень много для женщины), худощавого, но гармоничного, спортивного телосложения, не лишенного изъяна – она имела поясничную аномалию, на один поясничный позвонок больше, что, скорее всего, не было известно ни ей, ни ее современникам. И обладала огненно-рыжими волосами. Высокий рост, сухощавость и рыжий цвет волос она передала по наследству и своему сыну, Ивану Грозному. Впрочем, о рыжем цвете его волос известно от очевидцев больше в отношении бороды, ибо голову он брил; но и борода его стремительно поседела со временем. В общем, Елена была красавицей в современном понимании, однако по меркам тех времен, когда ее взял в жены Василий III, от идеалов женской красоты она была очень далека. Идеал женской красоты тех веков следует искать на картинах Тициана, Рубенса, Рембрандта и Веласкеса, - округлые формы, полные плечи, большая грудь и широкие бёдра. А тут спортсменка, атлетка, худощавая и высокая. Да еще и с огненно-рыжими волосами. В понимании современников, мало того, что дрыщ, так еще и ведьма. И притом горда, независима и надменна. Впрочем, скорое европейское Возрождение через сотню-другую лет начнет менять представление о женской красоте, но начнет издалека, реабилитировав поначалу лишь рыжину. Что поделать, именно такую Глинскую встретил на своем пути и полюбил 47-летний на тот момент Великий Князь Василий III, сын Ивана Великого и Софьи Палеолог.
Стареющий Князь влюбился в нестандартную огненно-рыжую ведьму, бестию, не похожую на окружающих его кисейных барышень, скромных, полноватых, мягкотелых и малорослых. Елена же была им полной противоположностью: в скромности ее было обвинить сложно, скорее, в гоноре и остром на язык уме; современники выделяли ее большие и выразительные синие глаза, а косметический недостаток – несколько кривые и редкие передние зубы – придавали барышне девчачье очарование. О ней говорят, что была она в обществе весела и непринужденна, хотя старалась меньше – из-за зубов – улыбаться, а к великолепному образованию (она знала польский и немецкий, писала на латыни), открытому характеру и столь незаурядной внешности, добавлялось еще и высокое, хоть и подпорченное разборками ее дяди с будущим мужем, происхождение. А венчало это всё молодость. Будущей княгине-царице к моменту их брака с Князем стукнуло 18 лет. Впрочем, и это не соответствовало стандартам тех времен: барышня в таком возрасте, тем более, знатного рода, должна быть если и не венчана, то обручена уж точно. Но Елене было плевать на условности: пусть ее зовут за глаза выскочкой и старой (ха-ха) девой, охмурившей Князя, который на тридцать лет старше. Ну, охмурившей, ну, князя, ну, старая дева, ну и даже ведьма. Вам-то какое дело? Моя жизнь, как хочу, так и живу. А князь… что князь? Тоже моим будет, пусть и женатый. Не ваше дело! В общем, по всем параметрам, - «гостья из будущего».
А Князь, похоже, поплыл. Сменил свой царский кафтан на модный польский кунтуш, на ноги заказал красные сафьяновые сапоги, расшитые шёлком, с такими длинными и узкими носами, что ходить в них было непросто даже по собственной опочивальне, да к тому же отчаянно загнутыми вверх, по моде, недавно пришедшей в Польшу и Литву из Крыма. К ужасу окружающих, он начинает мазать себя благовониями, что было невиданным в то время среди мужской части народонаселения, а под занавес совершает совсем уж неслыханную дерзость в отношении общественного мнения – бреет бороду. Все эти нововведения приведут к стойкому слуху впоследствии о якобы нетрадиционной ориентации Князя, с чем и свяжут отсутствие детей в первом браке и долгое их ожидание во втором. Сразу скажу: не верю. Не верю, поскольку причины таких перемен в Князе очевидны, и они вполне себе традиционного пола, с синими очами и рыжими волосами. Впрочем, никаких тому доказательств или опровержений не приводит даже Татищев. Но также «впрочем» и то, что о распространенности нетрадиционной ориентации на Руси в те времена во всех абсолютно сословиях открытым текстом заявляют многие заморские наблюдатели, Герберштейн например. А церковные деятели, например, митрополит Даниил, который будет еще помянут нами в контексте этого сюжета, сетуют на то, что «грубые чувственные пороки» приобрели столь широкий размах, что их надо уже искоренять жестокими и далеко не церковными методами. Даниил вообще требует оскоплять гомосексуалистов-мужчин, дабы пресечь безудержный рост последователей этого порока. Так что тезис о пришедшей из Европ, если хотите, свободе нравов, или, если хотите – распущенности, не соответствует действительности в принципе, настолько не соответствует, что как раз европейцы и ужасаются обилию «содомии» на Руси тех времен.
А вообще, Князь все эти годы демонстрирует самые строгие нормы добропорядочности: день начинает с визита к супруге, с которой вместе обязательно идет к заутрене, пищу вкушает простую, оставляя гастрономические излишества немногочисленным пирам по особым случаям, строго соблюдает пост во всех его нюансах и проявлениях и главную миссию своей княжеской роли видит в том, чтобы примером своим показывать подданным образец нравственности и христианской добродетели. Ну, разве что, на охоту иногда отъезжает, на Ламский Волок, ради развлечения, где позволяет себе, положив ноги на скамеечку, отведать медовухи, закусив оную арбузом, дыней или просто яблоком. А в обычные дни – ни Боже ты мой, ни-ни.
Со времён, когда по завету матери Юрий Траханиот организовал для него конкурс красоты, Князь женат на скромной и добропорядочной Соломонии (Саломеи у Герберштейна), дочери Новгородского писаря. Ко времени, когда появится в его поле зрения «рыжая бестия», они с Соломонией женаты уже 20 лет. Все 20 лет они усердно молятся Богу о потомстве, но всё напрасно, - детей, несмотря на всю неукоснительную нравственность в браке обоих, Бог им не даст. Пока не появится ведьма.
Елена Глинская появляется в Москве не без помощи, хотя и опосредованной, самого Василия III, когда всему роду Глинских в результате неудачи ими же и поднятого мятежа в Литве, приходится бежать в Московию, под защиту Василия. Это произойдет в 1508-м году; в этот год Елена Глинская и родится. Точных данных, где это произойдет, нет, но считается, что Елена младенцем будет находиться уже в числе беженцев, так что местом рождения Елены энциклопедии обозначают Великое Княжество Литовское.
Каюсь, в ряде предыдущих статей, о Ливонской войне, например, я позволил себе Глинскую наречь полячкой. Это не совсем верно, хотя и не совсем неверно: до мятежа, организованного в Литве ее дядей, Михаилом Львовичем Глинским, их род – один из самых влиятельных в Литве. В этом смысле, Елену надо считать литовкой. Но род этот – одно из главных действующих лиц в Литовско-Польской унии 1501-го года, так что формально род Глинских – элита объединенного Польско-Литовского государства, в котором Польша играет первую роль. В этом смысле Глинские – поляки по подданству. С другой стороны, именно эта уния и спровоцировала конфликт между православными жителями, представляющими большинство населения Великого Княжества Литовского (ВКЛ) того времени, и католиками, живущими большей частью в Польше, хотя и в Литве тоже. Но влияние православной части Литвы столь велико, что сейм ВКЛ долго не может эту унию утвердить: большинство против. И среди противников самые влиятельные – Глинские. Глинские – элита Литвы тех времен, а главный Глинский, Михаил Львович, – вообще лицо номер один, глава оппозиции полякам в Сейме, хотя при этом Михаил - католик. И с этой точки зрения Глинских можно считать даже русскими, поскольку большую часть владений ВКЛ и занимают древние русские княжества, на западе современной Украины, а во времена Глинских и на востоке и севере (в современной Беларуси), где и были их имения. Столица и оплот владений Глинских – Туров, центр древнерусского Туровского княжества, контролировавшего со времён Ольги еще одну ветку пути из варяг в греки – по Висле и Бугу, волоком у Турова в Припять и дальше в Днепр. Так что этнически можно их считать и литовцами, и русскими, с одинаковым успехом. Тем более, что Литву так и продолжают называть в эти времена Литовской Русью. Но и это еще не всё: сами Глинские ведут свою родословную из сердца Литвы, Трока (Тракая), из мест, куда переселились татары Мамая, сначала разгромленные Донским на Поле Куликовом, а затем добитые Тохтамышем (см. сюжет 2). И, по данным Глинских, не подтвержденным, впрочем, иными источниками, фамилия Глинских идет как раз от потомков Мамая. Так что Глинская могла быть и татаркой, хотя по внешнему виду не скажешь. Но кем бы ни была Елена по отцу, Василию Львовичу Глинскому, старшему брату оппозиционера-мятежника Михаила Глинского, полячкой, литовкой, русской или татаркой, по матери она была сербкой. Мать Елены Глинской Анна Стефановна, в девичестве Якшич, была дочерью сербского воеводы Стефана Якшича и, соответственно, внучкой Якши, воеводы и приближенного Сербского деспота Бранковича. Вот, поняли, к чему я это всё? Ну да, мы таким вот способом, по другой ветке, снова вернулись к Палеологам. Но не о них речь, так что забудьте, отметив только, как всё в мире переплетено. Одно ясно: такая смесь кровей, доставшаяся Елене, не могла не сделать ее неординарной, а как уж ее назвать, полячкой или литовкой, решайте сами. Пусть будет литвинка, как ее и «дразнили» при дворе Василия.
Мятеж, поднятый Михаилом Глинским, достаточно сложен для понимания ввиду обилия действующих лиц, интересы которых были затронуты в момент смерти Великого Князя Литовского и Короля Польши Александра Ягеллончика в 1506 году. Михаил Львович поддержал избрание на трон его преемника и младшего брата Сигизмунда, однако последний, зная, что Михаил Глинский обладает огромным авторитетом в войсках и опытом крупных битв и побед в них, отодвигает Глинского от себя, смещает его и его сторонников со всех постов, опасаясь, что тот может сместить его самого. Одновременно с этим (1507) Литовский Сейм принимает решение о необходимости возврата всех, потерянных в результате предыдущей войны с Московией земель, выдвигает Князю Василию ультиматум и тут же начинает новую войну с Москвой.
< Вставка. Мне сложно жить на свете, поскольку я совсем не верю в заговоры, но и в совпадения верю неохотно. Восхождение на польский и литовский трон Сигизмунда – следствие отсутствия детей у его умершего старшего брата Александра Ягеллончика. Женат Александр был на первом выжившем ребенке Софьи Палеолог и Ивана III, Елене Ивановне, бывшей, соответственно, старшей сестрой Василия III, о котором и идет речь в сюжете. Весь этот сюжет строится вокруг проблемы наследника Василия; не будь такой проблемы – не было бы сюжета, не было бы Елены Глинской на троне. А теперь скажите мне, может ли быть совпадением отсутствие детей и в семье старшей сестры, Елены Ивановны, что в Литве, и в семье ее брата, нашего героя Василия III Ивановича, что в Москве? Это просто вопрос. Кстати, будь дети у Елены Ивановны с Александром – не было бы Сигизмунда на троне, стало быть, не было бы заговора Глинских, стало быть, не было бы Глинской на троне. Похоже, не совпадение, а заговор. И да, не смейтесь над фамилией короля, это не вежливо. Ягеллочник так зовется потому, что он сын Ягеллона, внук Ягелло (Ягайло). >
А Глинские пускают слух, что новая польско-литовская власть собирается насильно обратить православных в католичество. Историки долго не могли прийти к единому мнению – что это был за мятеж: то ли восстание литовцев и русских против поляков, то ли конфликт между католиками и православными. Советская историография, вслед за царским белорусским историком Ярушевичем [1], объявившим мятеж «брожением народной массы» и «общерусским делом», заявляет о том, что мятеж Глинских, ни много ни мало, «восстание народных масс, направленное на освобождение русского народа из-под гнета католической Литвы»[2]. Но вот беда, «княжата не захотели использовать народное движение белорусов и украинцев за воссоединение с Россией». Однако всё идеологически наносное когда-то заканчивается, и в тот короткий период, когда история вдруг оказалась независимой от идеологии во всех, вовлеченных географией в этот мятеж государствах, - в России, Белоруссии, Украине, Польше и Литве, - историки вдруг приходят к единому выводу. Это была авантюра чистой воды. Никакого восстания, никакой религиозной, никакой этнической подоплеки тут не было, и быть не могло, о чем говорит множество фактов. В мятеже участвует примерно две тысячи человек, и всё это – родственники Глинских, а также их слуги и челядь; ни о какой «народной массе» тут нет и речи. Удары эти «войска» наносят по поместьям обидчиков и противников Михаила Глинского, причем движение от поместья к поместью – спорадическое, не подчиненное никакой системе. И, наконец, лозунги. Один только посыл об обращении православных в католики чего стоит: разжигание в чистом виде, а если учесть, что он, будучи обращен к православным, исходит из уст католика… мало того, Глинский не стесняется написать в это время Максимилиану, что о своей истинной вере он предпочитает не распространяться до своей полной победы. Так что и нам надо зафиксировать, что это авантюра, пока история в упомянутых выше странах окончательно не стала снова служанкой политики.
Василий III, очевидно, также понимает, что это авантюра. Но он с Литвой в состоянии войны, а потому охотно принимает предложение Глинского о союзничестве: дополнительные силы в тылу противника ему точно не повредят. Поэтому он и объявляет Глинского своим «младшим братом» и обещает ему оставить в собственности все земли, города и наделы, что тот захватит и приведет под руку Василия. Но, видимо, не сильно на это рассчитывает. Поэтому когда появляется возможность заключить мир с Литвой, Василий это делает незамедлительно, оговаривая, впрочем, возможность Глинским беспрепятственно уехать из Литвы в Московию. Литва своего мятежника с удовольствием отпускает, поскольку может с чистой совестью конфисковать все его литовские владения себе в казну, а Василий – принимает. Мало того, наделяет Глинских Малоярославцем (или Медынью) в вотчину и Боровском в кормление. Вот так Глинские и оказываются в Москве в 1509-м году. Глинские – это младший брат и главный мятежник Михаил Львович, старший Иван Львович и средний – Василий Львович, с новорожденной дочерью Еленой.
Попав в Московию и получив от её князя «кормление», старшие братья Глинские успокоятся и будут жить в тиши, особо не высовываясь. Самый старший Иван (по прозвищу Мамай, кстати) затворится в своей новообретенной вотчине Медыни, и краткие сведения о нем не будут носить никакого исторического контекста, а после опалы младшего брата Михаила и вовсе исчезнут. Средний, Василий Львович, отец нашей «бестии», по приезду в Московию сильно заболеет «очной» болезнью, выпишет себе из Крыма врача, но тот не сможет помочь. Василий Львович ослепнет, получит прозвище Тёмный, с которым и умрет в той же Медыни (предположительно) в 1515-м году, когда его дочери, нашей «бестии», исполнится 7 лет. О судьбе его жены и матери нашей героини, Анны Якшич, практически ничего не известно. Известно лишь, что она переживет не только мужа, но и дочь и будет играть одну из ключевых ролей в воспитании внука, Ивана Грозного; на первой свадьбе Грозного она благословит внука иконой Св. Анны, что хранится теперь на Афоне. Впрочем, скудость сведений об Анне часть исследователей объясняет тщательным вымарыванием из хроник упоминаний о Глинских вообще после смерти царицы Елены и всеобъемлющего разгрома ее сподвижников.
А вот младший из братьев, Михаил Львович, обретет прозвание Дородный, и, в силу своего деятельного характера, снова окажется на вершине элиты, теперь уже московской. Он сразу, получив милость от Василия, присягает ему и участвует во всех его военных операциях. Кстати, примечателен такой эпизод: Король Польши и Литвы Сигизмунд, подписав в тот раз мир с Москвой, предлагает Василию выдать ему Глинских, пообещав им прощение и возврат их вотчин. Но Василий отвечает отказом в том духе, что Глинские перешли на его сторону во время войны, стало быть, стали его подданными. А своих подданных Василий не выдает никому. Так или иначе, Михаил появляется в ближнем круге Великого Князя, беря под крыло своей опеки жену и дочь брата, Василия Львовича. Еще больше укрепляется положение Михаила в результате его брака с Еленой Ивановной Телепневой-Оболенской, дочерью Ивана Телепнева-Обленского (Немого), представителя одного из самых приближенных к княжеской фамилии рода Телепневых (Телепней) еще со времен Ивана Великого. А Иван Телепнев-Оболенский (Немой) – двоюродный брат другого Ивана Телепнева-Оболенского, по прозвищу Овчина, которому будет суждено сыграть определяющую роль в судьбе нашей «бестии» – стать первым в истории Государства Российского фаворитом царицы, фаворитом Елены. Впрочем, слово «впервые» будет звучать в этом сюжете еще много раз. Но и до всех этих событий род Телепневых, включая и Овчину, и Немого, – самые-самые близкие к княжескому роду персонажи. Кстати о прозвище «Немой». Собственно, это прозвище было следствием немногословности Ивана Васильевича, говорившего всегда крайне мало, неохотно и исключительно по делу, а вовсе не то, что вы подумали. С чем связано было прозвище другого Ивана Телепнева, Фёдоровича, – Овчина, – история умалчивает. Но что поделать, такое это было время, время прозвищ.
Вечное соперничество Литовской и Московской Руси время от времени обостряется до открытых военных действий. Так происходит и в 1512-м году, когда в процессе военного противостояния войска Василия III осаждают не так давно потерянный в ходе предыдущей войны Смоленск. Михаил Глинский в тот момент – воевода Большого (Главного) полка Василия, осаждающего город. Шесть недель длится осада, но Смоленск в этот раз не сдается. Василий III снимает осаду в марте 1513-го, но уже летом того же года русские войска снова осаждают город. Взять его и в этот раз не удается. Тогда Глинский и предлагает Василию III поступить иначе, но ставит условие: если Смоленск будет взят Московией, то Василий передаст его в вотчину Михаилу Глинскому. Согласился ли Василий с таким предложением, мы не знаем, но Глинский начинает действовать. Используя свои связи и играя на недоверии смолян к полякам, которых те ждут, как союзников при отражении штурма, он вступает в переговоры. И в результате переговоров ему удается убедить смолян в том, что никакой помощи Польши не будет, а вот в случае сдачи город будет оставлен невредимым, и Василий поступит с ним ровно так, как поступила однажды при Софьи Витовтовне Литва – даст ему полную самостоятельность, но теперь под крылом Москвы. Ну, а Михаил Глинский будет гарантом такого решения, заняв место Смоленского князя. В августе 1514-го года Смоленск сдается Василию.
Но Глинский не получит Смоленска. Вообще ничего не получит, кроме насмешек от князя над его честолюбием, которые сочтет столь оскорбительными, что напишет Сигизмунду о готовности перейти снова к нему. И даже попытается это сделать, но будет перехвачен в районе Орши и доставлен в ставку Князя в Дорогобуж. Говорят, что Михаил Глинский, будучи уверен в том, что его казнят как изменника, ведет себя вызывающе, не отпирается и открыто говорит с Василием, заявляя о значительности своих заслуг и черной неблагодарности последнего в ответ. Так ли это – неизвестно; однако, по слухам, речь и поведение Глинского так действуют на Василия, что тот решает не казнить изменника, но, заковав в цепи, отправить в Москву. Понимая, что из тюрьмы ему не выбраться, Глинский принимает православие и остаток дней решает провести в молитвах. Но постриг не принимает. Принятие православия Глинским Василий, в свою очередь, воспринимает как покаяние; из тюрьмы не выпускает, но значительно смягчает условия его заточения. В 1517 посол в Московии, мой любимый Герберштейн, передает Василию III просьбу Папы Максимилиана I отпустить Глинского к нему, на что Василий отвечает, что Глинский давно бы уже был казнен, не перейди он в православие. Стало быть, и Папе нечего за него хлопотать. Как в этой ситуации живет, где и с кем, 9-летняя племянница героя-изменника Глинского Елена и ее мать, увы, не известно. Но, видимо, как-то близко к Москве и московскому двору, раз Василию удается обратить на нее внимание. Думаю, что происходит это не без помощи многочисленных и всесильных Телепневых, но кто знает.
Следующее «впервые на Руси» произойдет уже в стане Князя. Долго ли, коротко ли, но пройдет какое-то время, и Елена из зубастого «утенка» превратится в пусть и необычную, но «лебедь», а Князь задумается после 20 лет жизни со своей Соломонией о том, откуда бы ему взять наследника. Кто-то считает это совпадением: вопрос о наследнике нужно было решать независимо от наличия на горизонте синеокой литвинки; я в совпадения, как и говорил, верю, но неохотно. Уж больно отчетливо совпадает время постановки вопроса о разводе с преображением благопристойного Василия в щёголя-ухажера. Собственно, развод с Соломонией – и есть то самое «впервые в истории», хотя и женитьба его не на княжне, а на пусть и не простолюдинке, но и не «царских кровей» Соломонии тоже была впервые. Считается, что развод Василию был дан в 1525-м году, когда нашей Гостье будет 17, но это не совсем так, если верить ряду источников, очень похожих тут на правду. Основные защитники идеи «брака-во-Христе», брака, заключающегося вовсе не в церкви, а на небесах и, следовательно, не подлежащего никакому разрыву, разве что по смерти одного из супругов – духовник Василия инок Вассиан (Патрикеев) и Митрополит Московский Варлаам. Оно и понятно: по канонам, раз Бог соединил двух людей в браке, - это Его воля; а раз детей не дал в этом браке, значит, и на то есть причины, одному Ему ведомые, и нечего тут выдумывать разводы и подбирать тому оправдания. Инок Вассиан, по легенде[3], ответил Василию на его вопрос о возможности развода так: «Ты мне, недостойному, даёшь такое вопрошение, какого я нигде в Священном писании не встречал, кроме вопрошения Иродиады о главе Иоанна Крестителя». И если эту цитату можно отнести к любому году накануне развода, то о позиции митрополита Варлаама можно говорить только до его смещения с этого поста в 1521-м году, когда Елене было всего 13-ть. Часть источников полагает отказ Варлаама благословить совершенно незаконный по тем временам и канонам развод Василия с Соломонией причиной опалы и лишения сана Митрополита, но это не единственная версия. Как бы то ни было, митрополит Варлаам своего сана лишился, и это также произошло впервые в православной Руси, когда светский правитель вмешался в церковные дела, сместил одного неугодного ему иерарха и поставил вместо него другого, лояльного. Такого не могло быть никак ни по каким канонам, однако так оно и было: получивший из рук Василия митрополичий посох новоявленный иерарх Даниил развод благословил.
Развод, первый в истории русского православия, состоялся в 1525-м году. Такого точно на Руси прежде не было, какую бы вы не взяли версию этого события из трех. За разводом сразу же последовал постриг Соломонии, ставшей в монашестве Софьей, в Московском Богородице-Рождественском монастыре. Вскоре после пострига бывшая княгиня была переведена в Суздаль, в Покровский монастырь, который в бытность свою княгиней и опекала. Первая из версий, самая правдоподобная, гласит, что Соломония противилась разводу и была пострижена насильно. Это потом войдет в правила упекать неугодных жён в монастыри; если эта версия верна, то тут это тоже происходит впервые в нашей истории. «Соломония, оказывается, энергично сопротивлялась постригу и растоптала монашеское одеяние. Тогда один из ближайших советников Василия III, Иван Шигона, не только выразил ей резкое порицание, «но и ударил её бичом». После того как Шигона сказал, что пострижение производится по воле государя, Соломония смирилась со своей участью» [4]. Кстати, запомните это имя, Шигона. Иван Юрьевич Шигона-Поджогин, встретим его еще. Другая версия предлагает считать уход Соломонии от мирских хлопот ее собственным решением, принятым ей «видя неплодство из чрева своего». По этой версии, Василий уговаривает Соломонию так не делать, но тут непреклонна она сама. Есть и третий вариант – решение было предложено Митрополитом Даниилом. Я не знаю, дорогой читать, какая версия по душе Вам; мне же очевидна правдоподобность именно первой, поскольку у нас на горизонте уже есть претендент на место Соломонии в виде покорившей сердце Князя Гостьи из будущего. Кстати, предстоятели других православных церквей восприняли этот поступок Князя крайне негативно, есть даже «предсказание» Иерусалимского патриарха, гуляющее по интернету в таком вот виде: «Если женишься вторично, то будешь иметь злое чадо: царство твое наполнится ужасом и печалью, кровь польется рекою, падут главы вельмож, грады запылают». Сказать честно, проверить эту цитату мне не удалось никак – нет ее в источниках, тем более, что ее авторство приписывают Патриарху Марку (видимо, III-му), но он не занимал патриарший престол Иерусалима в указанное время. Так что как хотите, но получилось бы крутое предсказание, будь оно правдой.
Есть еще одна легенда, продолжающая первую версию. Она вообще никак не подтверждена, и ее можно было бы и вовсе проигнорировать, если бы не несколько «но». Легенда эта была использована в сериале Эшпая «Иван Грозный», и сообщает она, что Соломония так отчаянно сопротивлялась постригу, поскольку в тот момент была … беременной. Если это так, то причина такого развития событий, с упеканием княгини в монастырь, была только одна – «рыжая бестия». По этой легенде, в монастыре у Соломонии родился сын, Георгий. Дальнейшее тщательное замалчивание его судьбы понятно: как мать, Соломония должна была всячески скрывать появление наследника, поскольку проникновение этого факта за монастырские стены означало бы неминуемую охоту на княжича со вполне себе предсказуемой его незавидной судьбой. Тем не менее, вот вам эти несколько «но», позволяющие усомниться в выдуманности такого развития событий. Во время работ 1934-го года в суздальском Покровском монастыре рядом с гробницей Соломонии было найдено тайное детское захоронение, при вскрытии которого вместо останков там обнаружилось «подобие куклы, сделанной из шелковых древних тканей, завернутых в материю и опоясанных пояском с кисточками»[5]. Сейчас это захоронение вызывает споры, но отсутствие там тела ребенка – плюсик в пользу теории о выжившем сыне Василия и Соломонии, столь тщательно спрятанном, что даже могилку ему придумали. Кстати, продолжение этой легенды написал Некрасов. В его «Песни о двенадцати разбойниках» Георгий и стал разбойником Кудеяром. Другое «но» немногим более весомо. Через год с небольшим после заточения Соломонии, в 1527 году, а значит, вскоре после полагаемого рождения Георгия, Василий III возводит у Фроловских (Спасских) ворот в Кремле обетную церковь Георгия Победоносца. Об этой церкви известно, что она возведена по обету самого Князя, но никаких иных данных о характере обета, как и вообще каких бы то ни было документов о начале строительства этой церкви, не существует. Не существует и внятных предположений, с чем мог бы быть связан такой обет, ибо основание церкви по обету – благодарение Бога за уже свершившееся чудо. И, наконец, третье «но». Запись во вкладной книге ростовского Борисоглебского монастыря гласит: «По князе Юрье Васильевиче память априля в 22 день панахида пети и обедни служити собором, докуды и монастырь стоит» [6]. И всё бы ничего, у Василия будет второй сын после Ивана от Глинской, – Юрий. Но родится он в 1533-м году, а умрет еще через 30 лет, как следует пережив Василия, а запись появится точно до его смерти. По ком панихиду отслужим? Я думаю, впоследствии Грозный не просто так подозревал, что Георгий – не совсем легенда, потому и искал следы своего старшего единокровного брата, потенциального конкурента, всю свою жизнь. А вы говорите, маньяк-шизофреник. Так что и Эшпай, возможно, не совсем сказочник, хотя сериал я не смотрел (но осуждаю, смайлик).
Бывшая княгиня Соломония, отправившись в монастырь в конце 1525-го года, освободила своё место на троне и ложе Князя для Глинской, к вящей радости влюбленного Князя, удовольствию от достигнутой цели Елены и разочарованию боярства, недовольного как новыми порядками Князя, «забывшего старину», так и характером и повадками новой Княгини, абсолютно не подходившими под привычные каноны. Вскорости бояре ополчатся на новую княгиню, и это станет неким объединяющим посылом для элит, вообще говоря, массово недовольных своим положением. Оно и понятно: политику Василий проводил отцовскую (или отцовско-материнскую, на создание Великой страны под началом Великого, Богом данного, правителя, см. сюжет 3), отчего представители элит, бывшие когда-то князьями и хозяевами своих уделов, стали боярами, прислуживающими своему господину.
Впрочем, и это, наверное, не совсем так. Ловлю себя на мысли, что читатель из всего сказанного мной выше может составить себе неверную, предвзятую картинку княжеского двора того времени. Этакий взбалмошный Князь, то истово блюдущий церковные каноны добропорядочности, то превращающийся в ухаря-ухажёра, а в пару ему – своенравная и своевольная Гостья, Бестия и Ведьма. Нет, конечно, причем два раза нет, и про Князя, и про Княгиню. Василий на троне уже долго, и правит он в соответствии с теми принципами, что заложили для него отец и мать в прошлом сюжете. И он вполне соответствует той роли и положению, что прописала для него Софья Палеолог. Василий III не ангел, конечно, но та казнь с сожжением, пожалуй, самое кровавое и зверское событие в его правлении. Он достаточно жесткий, чтобы не допускать даже у самых ближайших своих бояр малейшей мысли, что его можно кем-то заменить, сколько бы те ни были обижены или разочарованы. Они составляют Боярскую Думу, с которой Князь и советуется, и спорит; но, приняв решение, Василий не оставляет боярам даже малейшего шанса это решение не выполнить. Но позволяет себе при этом соглашаться с оппонентами, если их аргументы оказываются весомыми. И высшей формой протеста приближенных в его правление является бегство, «отъезд» в Литву, но уж точно не мятеж. Иными словами, при всей возможной обиде и недовольстве, его бояре с ним и за него, и не только потому, что он от Бога (от Палеологов), но и потому, что справедлив. Вообще, по мнению и современников, и потомков, правления Василия III войдет в историю, как одно из наиболее справедливых и положительных правлений. Но не о Василии речь.
И Глинскую, при всей ее неординарности, демонизировать точно не стоит. Об этом речь ниже.
Свадьбу отпраздновали пышную. Венчались они в Успенском соборе в январе 1526 года, и об этом венчании сохранилось достаточно свидетельств, включая даже оригинальный «Свадебный разряд», с перечислением всех, участвовавших в действии, основных лиц и занимаемых ими свадебных позиций. В отличие от сухого официального «Свадебного разряда», Карамзин привел красочное описание этого действия на пару страниц. Вот так, примерно:
«Державный жених, нарядясь, сидел в брусяной столовой избе с своим поездом; а невеста, Елена Глинская, с женою Тысяцкого, двумя свахами, Боярынями и многими знатными людьми шла из дому в середнюю палату.
Перед нею несли две брачные свечи в фонарях, два коровая и серебряные деньги.
В сей палате были Сделаны два места, одетые бархатом и камками; на них лежали два зголовья и два сорока черных соболей; а третьим сороком надлежало опахивать жениха и невесту. На столе, покрытом скатертью, стояло блюдо с калачами и солью.
Елена села на своем месте; сестра ее, Княжна Анастасия, на жениховом; Боярыни вокруг стола. Василий прислал туда брата, Князя Юрия, который, заняв большое место, велел звать жениха. Государь! сказали ему: иди с Богом на дело». Ну и дальше, в том же ключе. Кто хочет почитать об этом свадебном обряде подробно, Карамзин вам в помощь по ссылке [7].
Исходя из посыла о демонизации Глинской, ряд интерпретаторов и соратников по художественно-историческому цеху придумывают, а потом выдают за истину тезис о том, что прямо на своей свадьбе Елена «запала» на молодого, красивого и обаятельного Ивана Телепнева – Овчину. И Овчина потом последовательно, в тайне от возрастного мужа, обхаживал молодую княгиню, сделал ей и мужу, в конце концов, долгожданного наследника, а по смерти последнего стал жить с княгиней-вдовой в открытую. Из всей этой тирады правда только в последнем обороте, начинающемся с «по смерти», тогда как остальное, скорее всего, художественный вымысел. Всё, по-видимому, обстояло с точностью до наоборот, начиная со свадьбы.
Среди перечисленных в «Свадебном разряде» лиц, Телепнев, само собой, фигурирует. Но только не Овчина, а Немой. Иван Васильевич Телепнев-Немой в этот момент – один из самых доверенных и преданных Василию бояр и соратников; вообще говоря, одна из трёх его «опорных» фигур. Другая, столь же надежная и абсолютно верная его опора – тот самый Иван Юрьевич Шигона-Поджогин, что «уговорил» Соломонию уйти в монастырь при помощи кнута. Правда, он, поддержав развод с Соломонией, пользуясь своим правом говорить Князю что думает, резко выступит против свадьбы с литвинкой Глинской, за что попадет в опалу и даже в темницу. Так что на свадьбе его не будет. Но в опалу ненадолго, до рождения наследника. И третий самый преданный Василию боярин – тот самый Глинский, дядя Княгини, что уже сидит в темнице, так что и его на свадьбе нет. Остальное окружение Василия будет «себе на уме», включая и двух его братьев, Юрия Ивановича Дмитровского и Андрея Ивановича Старицкого, а также представителей многих именитых родов – Шуйских, Захарьиных, Тучковых, Воронцовых, Бельских. Но, проявляя недовольство и «роптание» появлением литвинки на троне, реальных выступлений до смерти Князя его боярское окружение не предпримет и пировать на свадьбе будет от души. А вот после… Но по порядку.
Став в январе 1526-го года Великой Княгиней, Елена Глинская не проявляет каких-то особых, ожидаемых в связи с ее характером, шагов. Она в этот период – жена при муже, ездит с ним по монастырям в молитвах о наследнике, присутствует при ведении мужем государственных дел, когда тот в Москве, старается при этом вникать в суть мужниных решений, коих следует достаточно много. Теплые отношения в этот период ее ни с кем особо не связывают, за исключением, разве что, Телепнева-Немого, который старается по-отечески опекать молодую княгиню и не давать ее в обиду. Это Глинскую поддержит, поскольку неприятие ее остальной элитой будет прикрыто разве что нормами приличия и страхом прогневить Князя, тогда как Телепнев-Немой будет рад ей всей душой. И это ей здорово поможет, когда всё-таки родится наследник: Телепнев-Немой проникнется добрыми чувствами к ее младенцу и предложит в «мамки» (то есть, в качестве няни) наследнику свою двоюродную сестру Агриппину (Аграфену) Челяднину, в тот момент вдовую и бездетную. Василий III назначит ее мамкой, а умирая, прикажет ей не отходить от ребенка ни на шаг. Вот тут при дворе Княгини и возникнет Иван Фёдорович Телепнев-Овчина, брат «мамки» Аграфены и двоюродный брат главного княгининого заступника Телепнева-Немого. Российский историк Иван Егорович Забелин, а вслед за ним и многие художники слова, преподносит это иначе: сначала на свадьбе появляется Овчина, «охмуряет» Княгиню, и только с его подачи, к уже появившемуся (не его ли стараниями?) наследнику назначается в мамки его сестра Агриппина[8]. Ну, не знаю, свечку не держал (ее держали, одну - князь Немой-Одолба Пётр Иванович и Карпов Иван Семёнович, а другую - Карпов-Лошка Василий Семёнович и Горенской Иван), но, как мне кажется, ход событий, описанный мной, больше соответствует и характеру отношений того времени, и положению самой Княгини. Кроме того, Телепнева-Немого я в «Свадебном разряде» нашел, на почетном месте, а вот Овчины там и нет. Это, конечно, не значит, что его там не было, но среди исполнителей свадебного действия – точно нет. В пользу «добропорядочной» версии об отсутствии связи Глинской и Овчины до самой смерти Князя говорит и тот факт, что все Телепнёвы пользовались неизменным расположением последнего вплоть до самой его кончины. Неужто Князю не донесли бы, что его благоверная крутит за его спиной такие романы? Неужто умирающий Князь оставил бы мамкой при своем сыне сестру любовника своей жены? Зная жесткость Василия по отношению к попавшим в опалу придворным, пусть даже самым верным и близким, как Шигона или Глинский, верить я в это отказываюсь. Понимая зыбкость такого посыла, художники слова идут дальше и рождают совсем уж фантастическую версию о том, что Овчина с Княгиней закрутили роман с подачи самого Князя и чуть ли не на троих, обильно поперчив эту мысль идеей неправильной княжеской ориентации, но это уж совсем из разряда фантастики, причем даже в стиле не фэнтези, а этакого магического реализма.
Впрочем, став «княгиней при муже», один раз, сразу после свадьбы, Глинская делает попытку использовать своё влияние на мужа, причем, попытку успешную. Она просит выпустить из темницы ее дядю, Михаила Глинского. И в этом действии со всей очевидностью проявляется тот факт, что Князь, получив, что хотел в образе новой супруги, голову-то не потерял. Вообще говоря, я не уверен, что одна ее просьба могла бы привести к успеху; скорее всего ее заступничество было подкреплено и аналогичной просьбой Телепнева-Немого: как мы, возможно, помним, замужем за Михаилом Глинским была его дочь, Елена Ивановна. Получив такую просьбу, Василий не бросается ее исполнять, но созывает Думу. И объявляет, что готов отпустить на волю Глинского, но при условии, что за него поручатся самые именитые думские бояре. Причем не просто поручатся, но будут обязаны, в случае бегства или измены Михаила, выплатить за него сумму в 15 000 рублей. Сумма немыслимая, но условие Думой принимается: поручительство за дядю Княгини подписывают князья Бельский (Дмитрий), Шуйский (Василий) и Горбатый (Борис). Отсутствие в этом списке поручителей Телепнева-Немого, как мне кажется, впрямую говорит об участии его в подаче прошения, поскольку не мог Василий принять поручительство от просителя, а статус Немого никак не ниже статуса других поручителей. Но и этих поручительств Василию недостаточно, и он требует вторичного поручительства, уже за поручителей, на случай их неплатежеспособности, от широкого круга боярства. За поручителей поручаются еще 47 бояр. Так что Глинская своего, вроде, добивается, Михаил выходит на свободу, но говорить о том, что это происходит исключительно в силу ее влияния, не приходится, а на всю процедуру уходит год. Михаил, выйдя из темницы и опалы, в дальнейшем верой и правдой служит Василию и его семье, участвует в массе походов Князя на первых ролях. А Елена Глинская никаких попыток влиять на Князя больше не предпринимает, ведя жизнь светской, но добропорядочной жены, сосредоточенной на главном своем предназначении на этом этапе – родить Князю наследника. В промежутках между своими государственными делами, Князь, непременно сопровождаемый Княгиней, совершает молебны, паломничества по монастырям, даёт обеты и закладывает «моленные» храмы, - те, что выражают мольбу о ниспослании Богом чего-то, в отличие от «обетных», выражающих благодарность Богу за то, что он это чего-то послал.
По всей видимости, таким моленным храмом и становится удивительный и ни с чем не сравнимый (ибо аналогов просто нет) Храм Вознесения Господня в Коломенском. Часто говорят, что его построили в ознаменование рождения первенца Глинской и Василия, - будущего Ивана Грозного, но и это не совсем так. Известно, что освящение храма произошло 3 сентября 1532-го года Митрополитом Даниилом в присутствии Князя, Княгини и наследника. Наследник же родился 25 августа 1530-го года. Но объем работ по строительству храма таков, что за два года его провести ни технически, ни физически было невозможно, так что версия о том, что храм был не обетным, не во славу рождения наследника, а этакой отчаянной просьбой долго ожидающей наследника четы, кажется более вероятной. Более того, нам известно о посольстве Василия III к Папе Клименту VII в самом начале 1528-го года, в ответ на которое в Москве и появляется очередной Пётр Фрязин, которого, чтобы не путать с тем Петром Фрязиным, что строил Кремль в предыдущем сюжете, прозывают Петром Малом Фрязиным (еще его называют Петрок Малый), а на самом деле он Пьетро Франческо (Францизско) Анибале. Он и заложит фундаменты Храма летом того же 1528-го года, тщательно выбрав позицию, причем не только по соображениям ландшафтного дизайна, но и по более тонким особенностям выбора места, принятым в итальянском церковном строительстве. А таковыми являются холм над рекой, удаленность холма от береговой линии, и масса всего, включая обязательное наличие бьющих из-под земли ключей, ниже основания храма и выше береговой линии. Современные реставраторы не учтут целого ряда мелочей; укрепление береговой линии реки изменит уровень грунтовых вод, и ключи станут бить выше первоначального, подтапливая фундаменты и заболачивая луговину. Но голоса, кричащие о возможной некомпетентности современных государевых реставраторов и губительности такого отношения к шедевру, тонут где-то в свеженаполняющихся коломенских болотах. Да и выказывать недовольство государевым чиновникам во все времена на Руси непросто; зачастую для этого требуется сначала отъехать в Литву.
Но прославится Пётр Малой не только этим; как и его знаменитые кремлевские предшественники Фрязины, он будет больше инженером, нежели зодчим, инженером в области фортификации. И это станет прямым государственным делом ставшей к тому времени полноценной Княгиней на престоле Глинской. А Храм Вознесения с тех пор будет стоять непревзойденным памятником, конструкционном шедевром, не знающим аналогов в мире; ни одна шатровая церковь до него не была выполнена в камне, а такого количества инженерных решений и новшеств, пожалуй, и нет больше нигде. Не зря именно ее считают символом Русского Возрождения в архитектуре. Памятник ЮНЕСКО, открывший новый этап каменного зодчества на Руси, произведенный на свет великим русским архитектором Пьетро Франческо Анибале, молитвами княжеской четы.
Кстати, есть еще одна маленькая деталь, которую часто упускают из виду. Князь, при всей его «щегольской» любви к Глинской, всё же человек набожный и не чуждый норм христианской добропорядочности. И потому Князь остро переживает развод с Соломонией, считая его делом, вообще говоря, богомерзким. Для покаяния и очищения от совершенной им, пусть и по государственным соображениям, но, всё-таки, скверны двоеженства, он просит наложить на себя епитимью, сроком на два года. Мы не знаем, какие еще запреты, кроме канонического запрета на Причастие, были наложены этой епитимьей на Князя, но посольство к Папе в этот период впрямую связывается с ее окончанием. Стало быть, запретов могло быть и еще больше, раз даже к Папе нельзя было ездить. Вот тут я попадаю в категорию домыслов. А не было ли отсутствие рождения наследника в этот период у супружеской четы следствием еще какого-то ограничения? Тогда всё становится на свои места. Акт «прегрешения» Князя фиксируется не фактом развода, а фактом появления у него второй жены. Значит, прегрешение совершено в январе 1526-го года. Двухлетняя епитимья тогда оканчивается в январе 1528-го. И только с этого момента может начаться тщательная работа по получению наследника, оканчивающаяся в августе 1530-го полным успехом. Впрочем, и без этого домысла можно объяснить долгое отсутствие наследника перед его появлением: я консультировался на этот счет у специалистов по лечению бесплодия, и получил исчерпывающий и научно обоснованный ответ: «Бывает». Ибо на всё воля Божья.
Еще одна интересная деталь. Примерно в этот момент в Коломенском появляется еще один храм – Усекновения Главы Иоанна Предтечи. И этот храм – еще одно чудо архитектурной мысли. Как считается, его необычайная конструкция послужила прототипом для знаменитого Покрова на Рву – Храма Василия Блаженного зодчих Постника и Бармы. Сходство конструкции этих храмов дает право на предположение об их общем авторстве, однако точных указаний на авторство нет. Как нет и точных датировок его постройки – диапазон составляет от 1530 и до 1554 годов. Но вот название, связанное с именем Иоанн, да еще и посвящение двух его пределов – Зачатия Анны и Зачатия Иоанна Предтечи – наталкивают нас на мысль, что и он может быть моленным, причем по тем же причинам. Что до имени наследника – Иоанн – известно, что Василий изначально хотел так назвать сына в честь своего отца. Это имя наследник и получит в крещении, но первоначально родится под именем Тит.
Наследник появится на свет 25 августа 1530 года. С этого момента жизнь молодой Княгини будет подчинена ему, хотя при дворе появится Агриппина, полюбившая и младенца, и его мать, а вместе с ней и брат Агриппины Иван Телепнев-Овчина, всецело преданный обеим – сестре и Княгине – женщинам, которых будет всячески опекать и оберегать от нападок презирающих Княгиню бояр. За младенца и его мать будут горой стоять и высокопоставленный Телепнев-Немой, и благодарный дядя, Михаил Глинский, занявший в очередной раз ведущее место при дворе. И еще с ней, конечно же, будет ее мать, Анна Якшич. На радостях, Великий Князь простит всех своих опальных сподвижников, «объявит амнистию», и на свободу выйдет, в том числе, и Иван Юрьевич Шигона-Поджогин, который сразу займет ведущее, наряду с Телепневыми и Глинским, место среди главных советников Василия, которые и составят этакий «президиум» боярской думы. А еще через два года, 30 октября 1532-го года, у Князя и Княгини родится еще один сын, Юрий. И это принесет Княгине новые хлопоты, которые еще сильнее отодвинут ее от государственных забот ближе к семье и потомству: Юрий родится глухонемым.
В литературе часто встречается версия, что не только глухонемым, но вообще ущербным, будет он болезненным (что похоже на правду) и слабоумным. В одном месте я даже прочел, что он, по всем признакам, был болен синдромом Дауна. Это, конечно, чистой воды наговор: Юрий проживет потом 30 лет, его будет любить и оберегать его старший брат, брать его в походы и даже доверять руководить боевыми отрядами – в походах на Новгород, Псков и Казань. В 15 лет Юрия женят на княжне из рода Палецких, которые и будут управлять имениями, полученными княжичем по Духовной отца, и в этом браке у него родится сын. Юрий, конечно, мог производить впечатление умственно отсталого, но я полагаю это следствием его глухоты и немоты, поскольку воспитать такого ребенка в те времена вряд ли было возможным. Но Елена старалась изо всех сил. А вот общество воспримет, когда это откроется, появление неполноценного ребенка в великокняжеской семье как очередное подтверждение неполноценности и порочности самой Глинской; в общественном мнении все напасти объяснялись как раз обстоятельствами появления Глинской, совершенно неприемлемыми для норм того времени. Напасти – это кара Божья за те самые богомерзости, что позволил себе Василий по отношению к Соломонии. Впрочем, в этот момент Елена занята семьей, а от всех неприятностей, включая неприязнь бояр, ее надежно оберегает всесильный муж и его ближайшие сподвижники, любящие ее искренне – Телепневы и дядя Глинский. А с детьми она справляется при помощи матери и няни Агриппины, которая души в отпрысках не чает. А брат Агриппины, Телепнев-Овчина, вообще готов ее на руках носить; ловит каждый ее жест и по первому зову исполняет желания. Да и красив он. Кажется. В общем, можно жить и в своем мирке – пусть бояре дружно ее ненавидят в промежутках грызни между собой. Их тоже есть, кому сдерживать: муж хоть и стареет, но пока силён.
Так бы и жила себе Княгиня при муже и детях, и мы бы не включали ее в «корону» правительниц, но даже такая, напряженная и полная сложностей и забот, но спокойная, размеренная и, в общем-то, счастливая жизнь во благо семьи, тоже когда-то заканчивается. Причем, как обычно, внезапно.
Князь фактически «сгорел». От момента, когда он, одолев очередной раз татар и помолившись о том в Троице в день памяти Чудотворца Сергия (25 сентября/8 октября), отправится на охоту в любимый Волок Ламский и впервые почувствует себя нехорошо, и до своей кончины в Москве (21 ноября/4 декабря), пройдет всего два месяца. Тогда, приехав на Ламу, он обнаружит у себя на бедре, в районе «нужного места», маленькую болячку величиной с булавочную головку, но уже через сутки она станет так болеть, что он с огромным трудом сядет на лошадь. А еще через день с трудом дойдет от опочивальни до бани. И так всё хуже и хуже, до момента, когда, за две недели до смерти, из его болячки вытечет больше таза гноя и «выйдет стержень в полторы пяди» (около 25 см). Потом немного полегчает до смерти. Два месяца его жизни окажутся описаны поминутно – как несли на руках из Волока в Иосифов монастырь молиться Пречистой, как он не смог сесть в Храме, но не позволил себе присутствовать на молитве лёжа – так и лежал на паперти у Храма, когда монахи молились о его выздоровлении внутри. Как и кого он звал к себе, как и с кем разговаривал. Как посылал в Москву тайных верных гонцов за Духовными грамотами отца и деда, чтобы по их образцу и подобию составить свою. Как и с кем советовался, составляя её. Как везли его в повозке в Москву, как переворачивали с боку на бок. Как в Воробьево он ждал переправы, как ее спешно наводили у Дорогомилова, чтобы въехать в Москву по-тихому, поскольку полна тогда была столица иностранных послов и купцов. Как переправа обрушилась под его повозкой, и как его верные подданные удержали ее на руках, не дав уйти под неокрепший лёд. И как потом он прощался, сначала – со старшим сыном, благословляя его. Как делал это, запретив говорить о том Княгине – та была последней во всей Москве, кто узнал о его приближающейся кончине. И как прощался с ней самой и с младшим Юрием, которому был годик. И как потом принимал постриг под именем Варлаама, а брат его, Андрей, не давал, препятствовал. Всё это описано в удивительном произведении, известном нам под названием «Повесть о болезни и смерти Василия III», а полностью называющемся «Сказание о Великом Князе всея Руси Василии Ивановиче, о том, как он ездил осенью в свою вотчину на Волок Ламский охотиться, и как заболел он там, и монашеский сан принял, и сына своего Великого Князя Ивана Васильевича на царство благословил, и о преставлении его, и о погребении». Это произведение дошло до нас в 15-ти списках различных летописей, с разными вставками и небольшими различиями от одного списка к другому. Лучше всего, как мне кажется, это прочесть в Электронных публикациях Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН[9]. Там, кстати, прочесть можно и в оригинале, и в переводе, и методом сравнения одного с другим; текст там дан по древнейшему списку – Новгородского летописного свода.
Больше всего из этого текста меня потрясло то, как тщательно Князь оберегал свою Княгиню от дурного известия до последнего. Сначала он настоял, чтобы наследника к нему привели без матери. А когда стало понятно, что пора прощаться с Еленой, он медлил. Собравшиеся у постели люди стали плакать, но Князь приказал им немедленно прекратить, или хотя бы делать это беззвучно, дабы Княгиня не услышала через череду комнат и коридоров. Нет, Княгиня понимала, что всё плохо, но когда ее привели к Князю прощаться, увидела, насколько. Но Князь твердым голосом приказал ей перестать плакать и внимательно слушать: «Я благословил сына своего Ивана государством — великим княжением, и тебе написал в своей духовной грамоте так, как писалось в прежних духовных грамотах отцов наших и прародителей, по достоянию, как и прежним великим княгиням» [там же]. Великая Княгиня не хотела оставлять Князя, но Князь, поцеловав ее в последний раз, приказал ей удалиться. Выходя от мужа, Княгиня обмякла, ноги отказали ей, и в ее комнату ее отнесли. Несколько часов она была без сознания, а в себя пришла уже властительницей Московии, 4 декабря 1533-го года. Очнулась она регентшей при Великом Князе Иване, которому в ту пору исполнилось три года. А фраза «как и прежним великим княгиням» означала, что это до пятнадцати полных Ивановых лет. Примечательно, что в «Сказании» перечисляются все те лица, что несли обморочную Княгиню на руках и сопровождали ее до ее опочивальни. Василий Васильевич Шуйский, Михаил Семенович Воронцов, князь Михаил Львович Глинский, князь Иван Федорович Овчина. А из боярынь упомянуты Агриппина и Анна Якшич, мать Елены.
Говорят, что первым, кого она увидела очнувшись, был Иван Телепнев-Оболенский Овчина, не отходивший от нее все время ее обморока. Впрочем, пусть говорят. Главное для нас в интерпретации произошедшего – то, что при сохранившемся тексте «Сказания», текст Духовной грамоты Василия до нас не дошел. И вот тут я абсолютно уверен, что это не случайно, вопрос только, кто из участвовавших в дальнейших событиях был инициатором его изъятия, какая из сторон. А сторон было несколько, и разобраться в этом можно либо по анализу описания тех переговоров, что есть в «Сказании», либо косвенно, по анализу происходивших позже событий. Но разбираться надо. Итак.
Есть наследник, Иван Грозный. Ему три года, и самостоятельно он сможет править лет эдак через 12, но в момент кончины Василия III он провозглашается великим князем, и все, посетившие Князя с момента его болезни и до его кончины, приносят присягу – крестное целование – служить младенцу и почитать его Государем. Его жизнь, здоровье и обеспечение его будущего восшествия на престол доверено его матери, Елене Глинской, становящейся, фактически, регентшей при малолетнем великом князе. Заботу о младенце умирающий Василий доверяет «мамке» - Агриппине (Аграфене) Челядниной: «Чтобы ты, Аграфена, от сына моего Ивана ни на пядь не отходила!». Брат Агриппины, Иван Телепнев-Овчина, берет на себя заботу о женщинах, сестре и Княгине, которым поручена забота о властном младенце.
Поскольку Елене Глинской доверено будущее великого князя, ей и предстоит формулировать решения, принимаемые его именем, - великокняжеские указы. Указы эти должны быть согласованы с Боярской Думой, Княгиня должна вносить их в думу на обсуждение. Но, поскольку Княгиня Елена молода и не очень-то искушена в делах государственного управления, забота о формулировании таких решений возлагается на трех самых влиятельных и мудрых сподвижников Василия. Таковыми, судя по всему, становятся Михаил Юрьевич Захарьин-Юрьев, Иван Юрьевич Шигона-Поджогин и Михаил Львович Глинский. Собственно, они и оказываются в этой конструкции соправителями Елены; необходимость для нее согласовывать с этими тремя людьми решения перед внесением их на утверждение думы означает фактически то, что все трое получают статус регентов при малолетнем Иване. Но и Дума неоднородна: там двадцать бояр, среди которых, естественно, имеются лидеры – братья Шуйские, Тучков, Воронцов, конечно, упомянутые в «тройке» Захарьин и Глинский, и дядя новоявленного Государя Андрей Старицкий. Эти семеро образуют неформальный президиум («политбюро») Думы, дающее историкам право называть это объединение «опекунским советом». Собственно, это еще одно «впервые»: этот президиум, или «седьмочисленная боярская комиссия» и рождает термин «семибоярщина». Семибоярщина более известна по позднему периоду – Смуте, - но впервые как термин это появляется здесь. И если первые трое призваны блюсти интересы младенца, то остальные «семибояре» преследуют интересы свои; теперь бы их определили, как лоббистские. Отдельно надо обозначить два персонажа: Юрий Иванович Дмитровский и Андрей Иванович Старицкий. Это два младших брата умершего Василия. Каждый из них – ближайший наследник Василия после его сына; кому, как не им претендовать на престол, а хоть и до совершеннолетия Ивана? Кроме того, всего пару поколений назад мы видели установление на Руси прямой линии наследования от отца к сыну; до того было от брата к брату по старшинству. Стало быть, если вернуть «старые порядки», то можно претендовать на трон и им самим. Кстати, Василию при смерти пришлось особо подчеркнуть место и статус Михаила Глинского: собрав бояр у своего ложа, он произнесет:
«Постойте, братья, крепко, чтоб мой сын учинился на государстве государем, чтоб была в земле правда, и в вас розни никакой бы не было; приказываю вам Михайлу Львовича Глинского, человек он к нам приезжий; но вы не говорите, что он приезжий, держите его за здешнего уроженца, потому что он мне прямой слуга; будьте все сообща, дело земское и сына моего дело берегите и делайте заодно; а ты бы, князь Михайло Глинский, за сына моего Ивана, и за жену мою, и за сына моего князя Юрья кровь свою пролил и тело свое на раздробление дал»[10].
Здесь надо сказать несколько слов о Телепневых. Внимательный читатель, не увидев в перечисленном списке Ивана Васильевича Телепнева-Немого, должен был бы задуматься. Нет, тут нет никаких козней и интриг: последним ярким действием Немого на государевой службе был казанский поход 1530 года, когда войско под руководством Ивана разгромило казанцев. Судя по всему, после этого князь Немой отошел от дел и спокойно доживал свой век в тиши, вдали от интриг и козней двора; Иван Васильевич Немой умер всего спустя полгода после смерти Великого Князя Василия, в мае 1534 года, своей смертью, скорее всего, от старости. А вот его двоюродный брат, достаточно молодой, красивый, бравый и не менее удачливый в боях во главе великокняжеских войск Иван Фёдорович Телепнев-Овчина взлетел на самый верх государства при новой хозяйке трона.
Если отбросить все сплетни относительно тайной связи Елены и Овчины еще при живом Князе, то и в этом случае идею приближения Овчины к вершине власти историки склонны приписывать чувствам самой Княгини. Давайте оставим сейчас домыслы об их чувствах; они известны только им самим. Но то, что Овчина питал к Княгине большее, чем просто симпатии – факт. А вот была ли Княгиня влюблена в него? При всей сложности обстановки вокруг новоявленной регентши, безусловным фактом остается всеобщая нелюбовь и презрение к Княгине бояр. И исключением, если не брать во внимание ее мать и привязанную к ней и ребенку Агриппину, не влияющих никак на государственные решения, тут являются только две фигуры – дядя Глинский и Овчина. И если Глинский, хоть и благодарный за своё освобождение, но все же родственник, причем старший, умудренный опытом и убеленный сединою, а значит, склонный к воспитанию «подрастающего поколения» и наставляющий оное на путь истинный, то Овчина – влюбленный молодой воевода, готовый по мановению руки (пальца, взгляда) за свою возлюбленную положить не только свою жизнь, но и массу других жизней. Собственно, как это происходит, прекрасно описал Дюма в «Трёх мушкетерах», только Овчина не мог читать по-французски. А вот Глинская могла, тем более, что это она - «Гостья из будущего». Я более чем уверен, что Княгиня приблизила Овчину к себе не по зову сердца, а по вполне прагматическим соображениям, сделав его своим ангелом-хранителем на всё, отведенное ей на троне, время. Разве может быть кто более преданным и способным на любые, пусть и безрассудные действия, чем по уши влюбленный воин-мужчина? Достаточно назвать имя противника, и он тут же будет повержен: «Имя, сестрра, имя!» (с). Прагматичность же Елены Глинской подтверждают все ее дальнейшие действия на троне. Впрочем, Овчина мог повлиять на Княгиню в одном, но принципиальном моменте: действия должны быть быстрыми и решительными, дабы сразу выбить из подчиненных идею о том, что на смену твердому и сильному Государю пришла слабая женщина, и что из этой смены, по словам Соловьева, каждый мог бы извлечь выгоду для своих «тщеславных замыслов». Как бы ни так.
Елена начинает действовать, причем столь стремительно, что впору удивиться не то что боярам, но и ее главному союзнику Овчине. Не проходит недели со смерти мужа, как удар обрушивается на первого конкурента – главного претендента на трон князя Юрия Ивановича, старшего из двух братьев Василия. Причем удар не просто молниеносный, но и очень эффектный. Ей поступает донос на Юрия, что тот задумал то ли бежать в Литву, то ли подбить рязанского князя и заключить союз с Крымом. Донос поступает от Андрея Шуйского – просто как сообщение о потенциальной неблагонадежности самого старшего в роду из дееспособных князей. Летописи приводят описание этого доноса: дескать, Юрий решился на измену. Княгиня задает сакраментальный вопрос: как же так, он же крест целовал в верности малолетнему Ивану? На что следует объяснение: крест-то целовал, но не считает клятву действительной, поскольку дана была она по принуждению.
Вот это тоже очень знаменательный момент. Помните, Василий Тёмный во втором сюжете освобожден от крестного целования, чему мы, вслед за современниками, удивлялись: как же так? А вот так. Но прецедент создан: раз можно было однажды преступить даже такую сильную клятву, значит, ее можно преступать и в дальнейшем, только надо найти достойное оправдание. И оно находится: по принуждению. С того самого первого раза крестное целование перестаёт быть безусловной клятвой. Я думаю, дорогой читатель, вы можете сами привести примеры, как это работает в принципе. Достаточно в самой демократичной стране подправить результаты выборов при помощи коробки из-под ксерокса, и самый демократичный президент становится основателем глобальной, вошедшей в систему, фальсификации выборов. Так и тогда: через сотню лет после первого клятвоотступления возможность отступить от клятвы становится общепринятой. Нельзя создавать прецедентов в истории, помните об этом всегда, ее творцы.
И тогда Глинская поступает неординарно. Она созывает Думу и сообщает боярам, что она не знает, как до́лжно поступить: верить ли доносу, или это навет. Поэтому она предлагает решить вопрос Думе так, как ее члены сочтут нужным. Но донос поступил от Андрея Шуйского, два брата которого, Василий и Иван, преследуют свои цели и строят свои планы.
<С Шуйскими не запутайтесь, род их обширен: в Думе верховодят два брата, Василий и Иван Васильевичи. Это они играют сейчас, при Глинской, одну из главных партий. Андрей же Шуйский – их троюродный брат, он Михайлович, он – будущий дед «смутного» царя Василия Иоанновича. Но и у Андрея есть брат по имени Иван – Иван Михайлович Шуйский-Плетень. Последний упомянут, как потенциальный беглец к Юрию Ивановичу вместе с доносчиком Андреем.>
С их подачи Дума и принимает решение Юрия Ивановича примерно наказать, наложить опалу и поместить в темницу, дабы другим неповадно было помышлять об измене (это для широкого круга пользователей), а заодно, для узкого круга Шуйских и к ним примкнувших – устранить главного их соперника в борьбе за власть. Конечно, главного: не считать же слабую женщину, рыжую бестию литвинку, потенциальной конкуренткой? Юрия хватают и сажают в темницу; именно в ту камеру, где окончил свои дни Дмитрий Внук – внук Ивана Великого. Из этой камеры, как и его предшественнику, Юрию будет не суждено выйти, он умрет там же через два года. И что же тут особенного, - спросит читатель? Отошла в сторонку и дала думцам самим схлестнуться. Да, если бы не последовавший сразу за этим второй ход, - шах и мат. Как только Юрий оказался в тюрьме по думскому решению, там же оказался и … доносчик, Андрей Шуйский, ибо нечего стучать безнаказанно. Ну, или это результат «встречного» доноса, типа донес на Юрия, к которому сам планировал отъехать. Этому повезет больше: он доживет в тюрьме до смерти Глинской и выйдет на свободу с чистой совестью.
И вот этот ход Княгини привел боярскую элиту в замешательство. Шуйские было отпраздновали победу, и бац – удар под дых. Одним ударом Глинская устраняет сразу двух конкурентов ее малолетнего сына – дядю малолетнего великого князя и самую мощную боярскую группировку Шуйских. Довершает разгром последних Овчина: после ареста Андрея он очень тактично объясняет старшему в группировке Василию Васильевичу Шуйскому, что его ждет, если он не будет всецело за Глинскую. С этой поры Василий Шуйский становится почетным председателем Думы и перечить Княгине не смеет до самой ее смерти, случившейся, скорее всего, не без его помощи, - не столь Шуйский прост, чтобы оставить всё без последствий…
Следующий претендент на трон и следующий в очереди на расправу – Андрей Старицкий, младший брат умершего Василия III. Но с Андреем можно особо не торопиться: князь Андрей слывет человеком замкнутым и нерешительным, всецело поглощенным жизнью в своей относительно далекой вотчине Старице, которую обожает, а Москву не любит. Там, в Старице, он царь и бог, а в Москве он кто? Брат почившего Великого Князя, вынужденный всякий раз демонстрировать свою второсортность поклонами и клятвами в верности наследнику. Наследнику-то ладно, но еще и его матери, рыжеволосой бестии. А она требует все время этих клятв, требует, чтобы Андрей являлся с ними лично пред ее светлые синие очи. Всякое княгинино приглашение в Москву сопровождается ее заверениями в самых лучших чувствах, на что Андрей в свою очередь, также заверяет ее в верности своей клятвы Василию. Но от поездки отговаривается делами и болезнями. И по мере роста числа взаимных заверений растет и взаимное недоверие. История с Андреем разрешится к 1537-му году, когда Княгиня пошлет нарочного в Старицу с тем, чтобы тот привез Андрея в Москву, но доносчики шепнут ему, что из Москвы он просто так не вернется. И тогда Андрей решится. Правда, не сильно понятно, на что: вроде, и Литва рядом, но как-то не хочется эмигрировать из своей любимой Старицы. А еще и Новгород недалеко. Не дожидаясь московских посыльных, он уйдет с верным отрядом в сторону Литвы, но потом передумает и пойдет к Новгороду. А в Новгороде ему пообещают помощь, но только, зная о его нерешительности, потребуют честного клятвенного слова, что он не отступится, не передастся снова Москве. А вот Княгиня, видя его отъезд из Старицы, решит, что теперь-то точно Андрей проявил свою истинную сущность изменника, и пошлет наперерез к Новгороду Овчину с отрядом, дав тому указание доставить Андрея в Москву живым. Овчина предложит Андрею «не дурить», не сопротивляться и вместе поехать к Княгине, пообещав в этом случае свободу и возвращение после аудиенции с Глинской в Старицу. Но новгородцы напомнят Андрею о необходимости быть твердым до конца, их дружина выйдет к Андрею и встанет в ожидании его решения. Андрей не решится на столкновение и примет предложение Овчины. Новгородцы плюнут в его сторону и разойдутся по домам, а князь Андрей и Овчина отправятся в Москву в одном экипаже, как повздорившие, но примирившиеся друзья. Так и предстанут перед Княгиней. Но Глинская встретит их неласково. Накричит на Овчину и прикажет заковать Андрея, как изменника, в железо. «Позвольте, матушка, - скажет Андрей, - но ведь он мне обещал Вашим именем свободу и прощение, если я сдамся! И вот я Ваш». На что Княгиня повернется к Овчине и обрушится на него с гневом: «Да как ты смел обещать то, чего не вправе? Это моя воля, и впредь не обещай ничего моим именем». Андрея бросят в тюрьму вместе со всей его семьей, где он и умрет два месяца спустя. А нам останется гадать, разыграна ли Глинской и Овчиной эта сцена, или действительно Глинская обрушилась гневом на своего фаворита, взявшего на себя больше, чем было дано. А в летописях сохранится о том замечательный рассказ, названный «Повестью о поимании князя Андрея Ивановича Старицкого»[11]. Хотя диалоги не оттуда, это я сам придумал. Но так и было.
Но история с князем Старицким случится позже, уже через четыре года правления Глинской, когда та станет вполне уверенной в себе правительницей. А вот при ее воцарении, вслед за Шуйскими и Юрием Дмитровским последует еще один шаг, который и сделает ее окончательно всесильной на троне. Настолько всесильной, что позволит переключиться с расчистки дороги на престол сыну на вполне себе важные государственные задачи.
Не пройдет и месяца со смерти Великого Князя Василия, Юрий и Андрей Шуйский будут уже в темнице, и Глинская нанесет еще один удар. Он будет настолько неожиданным для бояр, что те уж точно поймут ее силу; отношение их к Княгине, как к явлению чужеродному и ненавистному, укрепится, но перечить ей точно уже не будут, что и сделает возможным перенос ее внимания с дворовых интриг на государство. Удар будет нанесен по ее дяде, Михаилу Глинскому.
После истории с Шуйскими Княгиня будет привечать Овчину уже в открытую. Боярское окружение начнет шушукаться, шипеть и плеваться ядом, но за спиной. Еще траур не закончился, да что там, слёзы по Князь Василию не просохли, а она, видите ли, с Овчиной. Но все-то за спиной, а Глинский – он же свой. Он может и напрямую одернуть. Или хотя бы попробовать. Попробовал, на свою голову. Глинский не просто возмутится вольностью нравов свежеиспеченной вдовы, но потребует немедленного разрыва с Телепневым-Оболенским Овчиной. Было ли это, как трактуют официальные источники, попыткой вернуть принятые нормы нравственности, или же это было пониманием быстро ускользающего влияния дяди на Княгиню последним и реакция на это Овчины, как это трактуют поздние историки, не мне судить. Но сентенция Соловьева по этому поводу мне очень нравится: «Оболенскому и Глинскому стало тесно друг с другом, и Елена должна была выбирать между ними; она выбрала Оболенского»[12]. Глинского обвинили в том, что он, в нарушение клятвы Василию, захотел «держать государство». Но позиции Глинского были достаточно сильны, чтобы бояре признали такую формулировку, и к ней добавилось обвинение в отравлении Василия. Глинского Елена приказала поместить в ту же камеру, откуда она же его когда-то и вызволила, что, после «посадки» Юрия в камеру Дмитрия Внука, стало «фирменным стилем» их с Оболенским-Овчиной правления. Но на этот раз за дядю заступиться было некому, и он в этой камере и умер два месяца спустя. Можно теперь и государством заняться.
Собственно, за свои пять лет правления, Глинская успела очень много. Видимо, как когда-то Софья Палеолог, видя раздумья и долгие разговоры Ивана Великого, та брала и делала то, над чем мыслил муж, так и Елена прекрасно видела, что затевал ее муж Василий. И если тому что-то, типа отсутствия кусочка хромосомы или какой-нибудь иной мужской анатомической особенности, мешало реализовать свои планы, то Глинской, как и Софье, как женщинам, не мешало ничего, особенно учитывая дерзкий и деятельный характер обеих.
Елена Глинская войдет в историю как автор двух колоссальных по своей значимости структурных реформ, денежной и управленческой. Первую затеет еще Василий, но начнет и доведет до конца она; вторую затеет она, а доведет до конца уже повзрослевший Грозный после ее смерти.
Собирая, вслед за Иваном Великим, земли, Василий во все больше и больше увеличивающуюся Московию вносил и оставшиеся от структуры удельных княжеств атавизмы. И одним из таких атавизмов была денежная система. Монеты чеканились на Руси во всех удельных центрах, причем совершенно разные по весу, содержанию металла и, соответственно, стоимости. Что стало серьезной помехой как во внутренней торговле, так и в активно развивающейся международной, ведшейся большей частью через Новгород и Псков, которые чеканили свои монеты. Разнообразие находящихся в обращении монет, кроме проблем в расчетах, вызвало еще один бич – фальшивомонетничество. Василий ввел некий новый единый стандарт монет, но параллельное хождение новых и старых денег ситуацию только усугубило. Кроме того, активная внешняя политика Московии привела к увеличению расходов казны; это потом придумают печатать бумажные деньги для покрытия дефицита. А когда в ходу монеты, аналогом печатного станка становится «порча монет», когда государство чеканит монету с меньшим содержанием металла, не сообщая о том официально, а уменьшенная «копия» нормальной монеты стоит меньше. К фальшивомонетничеству добавилась его разновидность – «обрезывание» денег. Фальшивомонетчики тогда берут старую, дорогую монету, и обрезывают ее до содержания новой. Высверливая, откусывая края и так далее. Из полученного откушенного металла можно отчеканить и новую монету. Кстати, рифленая поверхность ребра монеты (так называемое гурчение) – следствие как раз борьбы с обрезыванием. И так далее, спираль обесценения начинает раскручиваться, дело доходит до того, что «обрезывается» до половины монеты. Деньги обесцениваются, начинаются бунты. Вот они и начались в первые месяцы правления Глинской.
Указ о денежной реформе Глинская объявила уже в феврале 1535 года. Этот указ прекращал хождение всех монет, кроме новых, а старые монеты изымались и отправлялись на переплавку. Одновременно с этим вводился новый стандарт денежного содержания: из одной весовой гривны теперь чеканилось 600 монет (тут заодно и произошла девальвация примерно на 15 процентов из-за уменьшения веса монеты). Собственно, такая монета и стала называться деньгой (денгой), а ее половина – полушкой. По указу Глинской ликвидировались все монетные дворы, кроме московского – государева, и новгородского. Последнему, по традиции, разрешалось чеканить свою монету, но она была тоже стандартизирована: одна новгородская денга была вдвое больше и, стало быть, вдвое дороже московской. Кстати, это было данью сохранения традиции и свидетельством того, что именно Новгород в те времена заправлял международной торговлей. Вдвое бо́льшая стоимость расчетной новгородской монеты позволяла проводить бо́льшие по стоимости сделки, не утруждая купцов излишним пересчетом мелких денег. На московских монетах чеканился всадник с саблей, потому они и стали в народе зваться «сабляницами». А вот на новгородских всадник был с копьем. То, что новгородские монеты в результате вытеснили московские, и в наш лексикон вошла копейка, а не сабляница – заслуга, конечно, не Глинской, а кратного превышения новгородской торговли над московской. И дальнейшее развитие реформы подчеркнуло, что денежный оборот Новгорода в этот момент – определяющий: рубль, состоящий из двух полтин, десяти гривен или ста «новгородок» (или копеек) – тоже порождение Новгорода: чем более дорогие сделки обслуживает торговля, тем большего номинала требуется монета. И полтина, и рубль рождены в Новгороде на монетном дворе, но введены в оборот в результате реформы Глинской. По этой реформе Московия, становящаяся постепенно Русским Царством, получает единую денежную систему, удобную и универсальную, что все последующие ее реформы носят лишь технический характер. Более того, в этот момент новая денежная система – самая передовая в Европе; это у Глинской остальные государства переймут десятичную «вложенность» валютной единицы: 1 рубль = 10 гривен = 100 копеек. Так не было нигде, и так теперь и будет много лет. Ну и, конечно, указом предусмотрены кары небесные за любое «надругательство» над деньгой – фальшивомонетничество в виде подделки, обрезывания или еще чего – каралось неминуемой смертной казнью. Денежная система Глинской заработала на века.
Другую реформу Глинская начнет в самом конце своего правления. Она будет завершена Грозным и войдет в историю, как «Губная реформа». Глинская задумала и реализовала ее в той части, что касалась установления, сыска «ведомых» (профессиональных) разбойников и татей (воров), а также суда над ними и исполнения судебных решений, их карающих. Начавшись с создания «низовой», «народной» системы правосудия при Глинской, это выльется в создание низовой, народной системы управления территориями при Грозном и родит Земство. Проблема, заставившая Глинскую этим заняться, была не просто остра, она множилась и набирала обороты: количество разбоев, грабежей и воровства росло такими ужасающими темпами, что великокняжеские наместники просто перестали с ней справляться. Более того, обогатившиеся «тати» стали действовать в открытую, впрямую подкупая княжеских чиновников. Дело дошло до того, что в наиболее неблагополучных областях население начало организовываться в стихийные отряды самообороны, судившие разбойников и воров по своему усмотрению. А нет ничего более страшного для центральной «вертикальной» власти, чем вооруженные самоорганизованные отряды граждан. Глинская предлагает решение, которое возьмет на вооружение и Грозный в проведении земской реформы, и все без исключения последующие правители, от Годунова и первых Романовых, организовавших таким образом освоение окраин и Сибири, и до большевиков и даже дальше. Если не можешь бороться со стихийным движением, - его надо возглавить и увести за собой в нужное тебе (власти) русло. Так и поступает Глинская. Она рассылает по волостям «губные» грамоты, где предлагает избрать из своей среды губного старосту (если среда дворянская) или губных целовальников (если среда крестьянская). Собственно, так и появляются в централизованном государстве совершенно демократически избираемые образования, назовем их комитетами, выполняющие роль одновременно и «народной милиции», и «народных судов», заодно приводящих приговоры в исполнение. А для контроля за их деятельностью создается Разбойный приказ, - чтобы не было у избранных новоявленных «демократов» желания что-то неправосудно решить – там казнить кого за деньги или поживиться имуществом казненного. Елена создаст эту систему для сыска и суда, а Грозный распространит ее на все остальные области самоуправления нижнего уровня – дороги, образование, жизнь вообще. Надо сказать, что эта реформа – удивительный ход, позволивший в строго самодержавную, деспотическую структуру властвования внести «низовой» и абсолютно демократический элемент реального самоуправления. Не будь его, Русь снова бы рассыпалась на удельные кусочки, так и не став Россией, поскольку невозможно из центра управлять всем, включая отслеживание состояния дорог, чистоту улиц и всего прочего. А началось с передачи народу права поимки татей. Сейчас, в условиях наиболее высококонцентрированной централизации, может, снова стоит вернуться к идее Глинской?
Другая часть «наследия» Глинской на троне – военная. И тут нам придется снова вспомнить, что она – женщина. Какой бы жесткой правительница ни была, она старается оставить своему сыну – наследнику мирную страну. Мирную и внутри, и снаружи. Ее интриги и козни – исключительно желание (как и героинь всех предыдущих сюжетов) передать сыну трон, максимально защищенный от претензий других претендентов. А вот оставить страну мирной, не воюющей с внешними врагами, как мне кажется, это свойство вообще всех женщин-правительниц. Но ее правление начинается с войны. Собственно, та самая Литва, откуда ее вывезли младенцем, и тот самый Сигизмунд, что заставил бежать ее дядю в Московию, думают так же, как и Шуйские: смерть великого князя Василия должна изменить структуру власти в Московии, где место властного и опытного Князя на троне заняла слабая, молодая и неискушенная в военно-политической области женщина. И снова как бы ни так.
В этот раз очередная русско-литовская война, вошедшая в историю, как Стародубская, начинается с мира: предыдущие военные действия, что вел Василий, привели к некой стабилизации, не подтвержденной, впрочем, никакими мирными соглашениями и приведшей к возникновению целого ряда спорных территорий, Стародуба в том числе, хотя и Великих Лук с Полоцком тоже. Вокруг спорных территорий развернулись «танцы с бубнами» по поводу попыток размежевания, была придумана форма «порубежного съезда», но все это так и не воплотилось в жизнь вплоть до смерти Князя Василия. А когда Василий умер, первое, что сделала Елена Глинская – направила предложение Сигизмунду заключить мир на базе прежних соглашений Василия от 1522 года. Но, в силу ожидания резкого ослабления Московии с приходом Глинской, Сигизмунд мирное предложение отверг. А уже в феврале 1534 года, то есть, через два месяца после смерти Василия, он объявил Глинской ультиматум – Москва должна оставить все территории, отошедшие к ней после 1508 года – года самого большого успеха Литвы и года бегства Глинского. Елена, естественно, ультиматум отвергла, после чего Литва перешла к боевым действиям. И начались они с массового перехода русских частей на сторону Литвы, которое некоторые историки называют, ни много, ни мало, дезертирством. На сторону Сигизмунда переходят Бельские и Ляцкие, да и много еще. Глинская останавливает этот «отъезд» репрессиями против оставшихся родственников отъехавших бояр. Но кое-кого удается и перехватить. Глинской удается остановить отток «изменников» в Литву и собрать войска, и дальше война идет с переменным успехом, пока, к 1537-му году, инициатива не переходит к Московии, но и Москве не удается добиться стратегического перелома. Тогда Сигизмунд и просит мира. И тут же его получает. Елена Глинская заключает с Сигизмундом мирный договор, причем на гораздо более выгодных для Москвы условиях, нежели те, что она предлагала Сигизмунду. Этот мир продлится двадцать лет, пока уже Грозному не придет в голову его нарушить нападением на Ливонию.
<Ремарка об «изменниках и предателях». В это сложно поверить, но слова в кавычках имели тогда несколько иное значение. Не забывайте, говоря об «измене Московии с Литвой» о том, что это по-прежнему два русских государства, бывшие когда-то одной Древней Русью, причем не так уж принципиально и давно. И это два государства, говорящие на одном языке и в массе своей исповедующие одну религию. В этом смысле «отъезд» из Москвы в Литву, как и обратно, воспринимался совсем иначе, примерно как воспринят был бы сейчас отъезд из Екатеринбурга в Воронеж. Ни о какой измене в смысле «измена Родине» тут не может быть и речи – целые княжества «ездят» туда-сюда. Но слово «измена» в летописях звучит. Его надо понимать, как отказ от присяги конкретному властвующему персонажу. Вот это да, измена. Присягнул Василию, а служишь Сигизмунду. Но, опять же, не измена, если по обоюдному согласию обоих. Впрочем, я бы и сейчас поостерег употреблять эти слова в отношении государств, ибо бывает и наоборот – государство запросто может изменить своему гражданину.>
Другой мирный договор Глинская заключает в то же время со Швецией, оговаривая в нем право Новгорода и Пскова беспрепятственно торговать через Ливонские Ригу и Ревель. И единственный «фронт», который не успеет «замирить» Глинская перед смертью, останется на востоке – Казань.
Казанское ханство, вообще говоря, войну с Московией не начнет, но и мира там не будет; будут постоянные набеги казанцев, в лучших традициях предков разорявшие и сжигавшие поместья. Эти набеги тоже станут следствием смерти Василия: еще его отец, Иван Великий, заключил, если помните, в прошлом сюжете «вечный мир» с Казанью, поставив на ханский престол своего протеже – касимовского царевича. Затем власть там многократно менялась, но и Василий смог поставить на Казанский трон своего касимовского протеже – хана Джан-Али. Но смерть Василия привела к падению ставленника, а новые казанские власти взялись за старое. За время правления Глинской казанцы совершили около сорока рейдов на московские, в основном, окраинные земли – Нижний, Муром, Вятку, Кострому, Галич. Собственно, вся восточная часть Московии, что подвергалась набегам татар, называлась тогда казанской укра́иной. Единственное, что смогла противопоставить Глинская казанцам – массовое строительство крепостей на той самой восточной, или казанской украине Москвы.
И это третье направление государственной деятельности, которое взяла на себя Глинская и с успехом реализовала в отпущенное ей Судьбой время на троне. Строительство крепостей. Причем я уверен, что в этом деле она копировала действия предшественницы, - у нее был достойный пример для подражания в виде матери мужа, Софьи Палеолог, поскольку делала она это ровно так же. Помните, для чего был приглашен Софьей в Москву Аристотель Фиораванти? Возведение чудесного храма вылилось тогда в перестройку Кремля и реконструкцию массы крепостей. Строительство не менее чу́дного храма Вознесения Господня в Коломенском вылилось, стараниями теперь уже Елены Глинской, в новую волну фортификационного строительства на Руси. Москва к тому времени разрослась, и Кремль уже был мал – посад тогда шагнул далеко за его пределы. Тогда Елена решила и его обнести рвом, стеной и укрепить. Сначала она решает сделать деревянно-земляное укрепление будущего Китай-города, но уже 16 мая 1535 года митрополит Даниил закладывает первый камень в фундамент его каменных стен. Работами руководит все тот же Петрок Малый, что возводил Коломенское чудо, и Китайгородская стена строится по канонам уже далеко ушедшей от Софьиных «фрягов» фортификации. Стена делается в расчёте на противостояние самым мощным современным артиллерийским системам, по ней можно передвигать самые тяжелые пушки, а выдвинутые вперед башни позволяют вести пушечный огонь вдоль стен. Эта крепость, когда будет построена, будет являть собой самое мощное артиллерийское укрепление не только на Руси, но и во всей Европе. Недаром окончание Смуты празднуется в день взятия ополчением Минина и Пожарского именно Китай-города: если удалось взять его, то взять Кремль не представляло уже труда. Сегодняшние остатки Китайгородской крепости с башнями, перестроенными под рестораны – жалкое лубочное подобие действительно великого произведения фортификационного искусства тех времен.
Но и Китай-городом дело не ограничивается. На востоке против Казани строится крепость в Балахне, возводятся Темников и Пронск на Оке, в костромской земле появляются Буйгород и Любим. А против Литвы ставятся новые крепости – Велиж в смоленских землях, Себеж и Заволочье – во Псковских. И все эти крепости ставятся под руководством Петрока Малого. Кстати, интересный факт: Петрок в Себеже строит не только крепость, но и храм. Можно не угадывать название, да? Усекновения Главы Иоанна Предтечи. А сам город некоторое время именуется Ивангородом-на-Себеже. Перестраиваются укрепления Стародуба и Почепа. После грандиозных пожаров восстанавливаются укрепления Ярославля, Твери, Владимира, новые укрепления строятся в Вологде и Новгороде. Так что мир в деле Глинской – главное, но и постоять за него есть чем. Тем более что и новейшие достижения в области артиллерии также появляются в Московии в ее правление.
Сколько бы еще могла сделать для своей второй родины Глинская, доведи она своё, а хотя бы и руками своего фаворита Овчины, правление до совершеннолетия Ивана Грозного, одному Богу известно. Но всё заканчивается и, в который раз, внезапно.
Четвертого апреля 1538 года Елена Васильевна проснулась в здравии, была «свежа, как утро» и занималась обычными делами. В первом часу дня ей сделалось дурно. Вскоре начались судороги и, несмотря на все потуги присутствующих лекарей, через час Княгиня умерла. Герберштейн совершенно безапелляционно утверждал с самого начала – Глинская была отравлена. Химический анализ, проведенный в ходе тех работ, с которых мы начали наш рассказ, показал: содержание мышьяка в костных отложениях скелета и волосах Княгини было превышено в девять раз, свинца – в 28 раз, ртути – в тысячу. Но историки так и не верят химикам и лепечут что-то о свинцовой основе румян и ртутной белил. Хотя Герберштейну всё-таки могли бы и поверить. Кстати, в то же время был сделан сравнительный анализ реконструируемых черт лица Грозного и Софьи Палеолог, показавший весьма близкое их сходство, так что в «авторстве» Овчины зачатия наследника появился жирный вопрос. Но генетического анализа, насколько мне известно, до сих пор не сделано. Впрочем, нет и сравнительного анализа черт Грозного и Овчины за неимением исследуемого материала последнего.
Тело Княгини сразу после смерти начало чернеть и распухать на глазах, что стала лопаться ее одежда. Тогда Княгиню решили спешно похоронить – сделали это уже на следующее утро. В тот год Елене Васильевне Глинской исполнилось тридцать лет.
Говорят, что на похоронах Княгини, в отличие от рыдающей Москвы на похоронах ее мужа Василия, плакали только два человека. Потерявший возлюбленную князь Иван Телепнев-Оболенский Овчина, и потерявший мать юный наследник, будущий грозный царь, восьмилетний Иван Васильевич. Остальные бояре хоронили Княгиню с напускной печалью, затаенным злорадством и нескрываемой тревогой: как оно теперь будет? Едва закончились похороны, и к рыдающему наследнику, которого пытались успокоить «мамка» Агриппина и ее безудержно плачущий брат Овчина, ворвались Шуйские с боярами. Овчину скрутили, а когда дело дошло до няни Агриппины, восьмилетний Грозный топнул ногой, сказал, что он – царь и потребовал немедленно отпустить обоих. Шуйские лишь усмехнулись и силой поволокли Агриппину и Овчину вон. Говорят, Грозный вцепился в Шуйского старшего и стал в истерике кусать его за руки, но Шуйский отшвырнул его прочь, как щенка. Не знаю, правду ли говорят. Агриппину насильно постригли в монахини и сослали в Каргополь, где известия о ней теряются. Ивана Телепнева-Оболенского Овчину заковали в железо и посадили в темницу, где уморили голодом за два месяца.
Говорят, что восьмилетний Иван получил, говоря современным языком, такой стрессовый шок от одновременной потери всех самых близких людей, что и стал впоследствии тем Грозным, о которым мы знаем, как о мучителе и, порой, садисте, получающем удовольствие от мук противников. И если бы не эта смерть и эти аресты, он не стал бы Грозным. Но я думаю, что зря они так говорят: Грозного ни при его жизни, ни при жизни его ближайших потомков, никогда так не звали; Грозным он стал через почти 200 лет после смерти, с подачи всё того же Татищева. Да и первые 13 лет его правления не были грозными, а его перерождение в Грозного можно смело сопоставить со смертью его первой жены, Анастасии Романовны Захарьиной-Юрьевой. Вот в этом месте меня обуяла мысль после княгинь и цариц на троне продолжить цикл рассказами о княгинях, повлиявших на ход истории. Если это случится, тогда поговорим и об Анастасии.
Но смерть матери и фактическая казнь няни и ближайшего друга матери не повлиять на Ивана не могли, конечно. Регентами Ивана по смерти матери стали Шуйские. Говорят, будущий Грозный затаил на этот род лютую обиду; впрочем, отыграться на этих Шуйских ему будет не суждено – им посчастливится умереть до совершеннолетия будущего царя. Но ничего, на других отыграется. Проживет Грозный 54 года и оставит страну своему сыну, Фёдору Блаженному, на котором, как считают, прервется Рюрикова династия. Но и это не совсем так: по смерти Блаженного на трон взойдет не Борис Годунов, как это принято писать в учебниках, это неправда. Последним династически законным держателем Рюрикова трона станет вдова умершего Фёдора Иоанновича и сестра будущего избранного царя Бориса, Годунова Ирина Фёдоровна. О ней и будет следующий сюжет. До встречи.
