«Для каждого мужчины движущая сила – это
женщина.
Без
женщины даже Наполеон был бы простым идиотом».
Джон Леннон.
Собственно, это та самая женщина-исключение, о которой я написал во введении. Софья, конечно же, была Великой Княгиней по статусу, как жена своего мужа Великого Князя, но никогда не была правительницей, «княгиней на троне». Но тем интереснее будут ее в самом прямом смысле судьбоносные для страны действия.
В тот год, когда в кремлевском Вознесенском монастыре закончила свой земной путь героиня предыдущего нашего сюжета, Софья Витовтовна, произошло еще одно событие, повлиявшее на ход всей мировой истории, а христианскую историю перевернувшее вверх тормашками. В 1453-м году, 29-го мая, после длительной осады османскими турками, пал Константинополь. Восточная Римская Империя, она же Византия, прекратила своё существование. Зоя, ставшая Софьей несколько позже, это событие не застанет, она родится два года спустя. При падении Константинополя погибнет последний византийский Император Константин XI Палеолог, лишь незадолго до того унаследовавший Византийский трон от старшего брата Иоанна VIII Палеолога, женатого на вскользь упомянутой в прошлом сюжете старшей дочери Софьи Витовтовны Анне. Только у Иоанна с Анной детей не случится, поэтому последним Палеологом на троне и станет его брат Константин. 29 мая османы ворвались в Великий Город, и Император, понимая, что битва проиграна, снял с себя все знаки императорского отличия и стал сражаться с врагом, как простой солдат. Так он и погиб. Дальнейшая судьба его тела – всего лишь легенда: турки лишь спустя некоторое время, расчищая город от тел защитников, обнаружили солдата, на котором были очень дорогие пурпурные сапоги, по которым и опознали Императора.
Падение Великого Города Империи, «Второго Рима», вызвало к жизни изменение хода целого ряда глобальных процессов как в самой Церкви, так и в окружающем ее мире, запущенных задолго до этого события. Начавшееся еще за 100 лет до времени нашего первого сюжета об Ольге разделение западной и восточной ветвей христианства было длительным процессом, сопровождавшимся постоянным присутствием и деятельностью огромной когорты Святителей обеих сторон, пытавшихся не дать Церкви разойтись по своим – западным и восточным – углам. К окончательному оформлению Великого Раскола стороны пришли в 1054 году, когда папские легаты положили на алтарь Святой Софии Константинопольской отлучительную грамоту, предававшую анафеме Константинопольского Патриарха, который, в свою очередь, предал анафеме этих самых легатов. Но даже после этого изрядная часть христианских умов старалась раскол преодолеть. Иногда этому способствовали внешние обстоятельства, такие, как первые Крестовые Походы, где «святая цель» – освобождение Гроба Господня от «неверных» – соединяла стороны, заставляя их забыть о мелочных распрях. Но, как обычно и бывает практически всегда, со временем «святая цель» начинает использоваться как оправдательный лозунг для чего-то меркантильного, для местечковой и личной выгоды тех, кто решает ею прикрыться. Так и случилось в 1200-х годах во время 4-го Крестового Похода, когда ушлые венецианцы решили идущих к Гробу Господню латинских рыцарей направить на неудобный им Константинополь. Не дойдя до Иерусалима, рыцари Креста штурмом взяли Византийскую столицу, а, овладев ею, никуда дальше не пошли: «святая цель» оказалась лишь поводом начать поход; дойдя же до места, где можно разойтись (в смысле, расходиться) – пограбить, пожечь и поиздеваться над богатым населением, – зачем куда-то идти еще? Ну и что, что это фактически единоверцы и «братья»; они же «заблудшие», так что можно их «освободить», от их «неправильных» церквей, «еретических» книг, а заодно от их богатой собственности, от домов, жен и детей. Говорят, что Папа Иннокентий III изначально ставил две задачи перед этим походом. Одну глобальную – вернуть Иерусалим в лоно христианства, и другую более локальную для обывателей, но не менее глобальную для себя – объединить церкви, а на самом деле, подчинить Византийскую церковь себе. Оттого и пропаганда тех времен работала вовсю. А когда Константинопольский Император отказался участвовать в его действиях, гнев Папы и мощь его пропаганды обрушилась на Константинополь, борьба с которым сначала заслонила, а потом и перенацелила «святую цель» (простите). А тут еще и ушлые венецианцы. Впрочем, у этих событий есть много самых разных трактовок, так что у вас есть шанс объяснить это всё как-то по-другому, тем более 4-му Крестовому походу предшествовала «Константинопольская резня», когда греческое население города вырезало латинское. Но, так или иначе, захваченный и оскверненный Константинополь оставался в руках единоверных «братьев-освободителей» еще полвека, вбив жирный гвоздь в крышку гроба возможного объединения – Унии – двух ветвей одной Церкви.
Византия вернула себе свою столицу через полвека. Но, как принято считать теперь, былого величия и былой мощи Константинополь так и не достиг, что и сыграло, в результате, определяющую роль в событиях уже 15-го века: турки-османы постепенно, шаг за шагом, проглатывали куски ослабленной Империи, пока не взяли в 1453-м ее главный город.
Постепенность продвижения османов спровоцировала еще одну попытку создать христианскую Унию. Видя, как уменьшается под турецкими ударами его Империя, как, одна за другой, Византийские области и территории переходят под контроль неверных, Иоанн Палеолог понимает, чем это кончится; понимает он также и то, что не справиться ему в одиночку. И единственная сила, которая могла бы попробовать противостоять турецкой экспансии – объединенная христианская коалиция. В 1438 году Император сам едет в Италию и уговаривает Папу Евгения IV созвать Вселенский Собор с единственной целью – достичь подписания Унии между Церквями. Эта цель оказывается важной для обеих сторон: Палеологу во что бы то ни стало нужны союзники, тогда как у Папского престола появляется возможность объединить Церкви на своих условиях, «продавить», пользуясь ситуацией, любые, нужные ему уступки со стороны Византии в обмен на возможную военную помощь.
Византийское духовенство встречает идею Унии в штыки, уж больно разногласия серьёзны, да и «святость» братьев по вере еще на памяти. Но на Собор едет; скорее по принуждению и под угрозами репрессий со стороны своего же Императора, чем по униатскому желанию. При этом так ожесточенно сопротивляется латинским требованиям, что многократно порывается прервать дискуссии и покинуть собрание. Но Император непреклонен. Дабы не допустить бегства своих первосвященников, он уговаривает Папу перенести место Собора из Феррары во Флоренцию. Папа идет и на это, оправдывая перенос вспышкой чумы. Это, конечно, отговорка: чума закончилась двумя месяцами раньше переезда. Но и этого мало: Император фактически запирает своих переговорщиков в стенах Собора, не позволяя покидать резиденцию до тех пор, пока те не подпишут всего, что от них требуется. А когда и это не помогает, лишает свою делегацию денег на пропитание. Через пять месяцев фактического голодного заключения Византийская церковь подписывает с Римской Унию практически на условиях последней.
Не все, конечно, подписали; во все времена находятся люди, не поступающиеся своими принципами даже в голодной тюрьме. Демонстративно не подписал Марк Эфесский. Марк Иверский из Грузии притворился сумасшедшим, а митрополиты Нитрийский Исаакий, Газский Софроний и епископ Ставропольский Исая смогли бежать. От Руси на Соборе будут два представителя - митрополит Киевский и всея Руси Исидор и суздальский епископ Авраамий. Первый – убежденный сторонник Унии, ставший впоследствии папским кардиналом; с ним всё понятно. Поэтому он посадит Авраамия перед подписанием Унии в камеру, не будет давать воды и еды, пока тот, через неделю сухой голодовки, не подпишет. Но по возвращении на Русь отыграется. Когда Исидор зачитает решения Флорентийского собора во время литургии в Успенском соборе Кремля, Василий II из нашего предыдущего сюжета прервет его, потребует объяснений и заключит под стражу, инициировав созыв собственного, Московского, собора. Авраамий и будет главным противником Исидора, покаявшись в подписи под его давлением. Москва решит не исполнять Унию, а Исидор бежит в Тверь, оттуда в Литву и дальше в Буду (Будапешт) и Рим. На этом месте надо остановиться, поскольку всё это уже далеко от нашей, еще не родившейся, Зои Фоминичны. Но тема непринятия Унии Москвой слишком важна для развития сюжета.
Уния не достигла своих целей: Иоанн Палеолог умер в Константинополе в 1448 году, так и не добившись военной помощи от Папского престола, а попытавшийся остановить османов его брат, Константин, геройски погиб в момент падения Константинополя, вместе с его Великим Городом и Империей. Когда уже при Султане Мехмеде Константинопольский патриархат возобновит свою деятельность, первое, что он сделает – выйдет из Унии. Также после падения Великого Города поступят практически все, ранее подписавшие ее православные церкви, сославшись на беспрецедентное давление на них при его подписании.
У Иоанна и Константина на момент падения Империи есть еще один, третий брат, Фома. После гибели Константина Фома Палеолог получил титул Византийского Императора, впрочем, переставшей уже существовать Империи. К моменту осады османами Константинополя Фома возглавлял византийскую область Морею на греческом Пелопоннесе, был ее деспотом (это должность такая, типа правитель с диктаторскими полномочиями, но, по сути, деспот и есть). Перед осадой турки вошли в Морею, не в первый, впрочем, раз, но после падения столицы Фома с женой и детьми бежит на Корфу, в тот момент Венецианскую. Убегая из захваченной османами Мореи, Фома изымает из храма в Патрасе (современные Патры) невероятную христианскую святыню – забальзамированную голову Апостола Андрея Первозванного. А через семь лет покидает Корфу в сторону Рима, оставив на острове жену и детей, в том числе и 5-летнюю на тот момент младшую дочь Зою, но прихватив Голову с собой. Папа, тогда - Пий II, принимает в подарок Голову с благоговением, а Фому с почестями, награждает его орденом Золотой Розы и назначает ему папское содержание в 500 дукатов, к которому ряд кардиналов добавляют такую же сумму из собственных средств. Обосновавшись в Риме, Фома вызывает к себе детей (жена к тому моменту уже умирает), и Зоя Фоминична в возрасте 10 лет попадает в Рим, в папскую резиденцию. Но Фома, реализовав свой план по устройству семьи, умирает буквально через несколько дней после их приезда. Детей – последних отпрысков императорской династии Палеологов – поручают папским кардиналам во главе с известным ученым, греком Виссарионом Никейским, сторонником Унии. Он и занимается воспитанием и устройством детей. У Фомы их было четверо, но старшая Елена еще задолго до этих событий выйдет замуж за сербского правителя Бранковича; она тоже потом займет трон, только Сербский. У мальчиков будет своя дорога: Андрей по смерти Фомы станет законным императором несуществующей империи в изгнании, чем и будет дальше жить. Возможно, мы с ним встретимся в Москве. И с Мануилом мы тоже, возможно, встретимся на просторах нашей Необъятной; впрочем, может, и не с ним, поскольку в конце концов он вернется в ставший Стамбулом Константинополь, примет (возможно) ислам и будет служить верой и правдой радушно принявшему его султану; возможно, во флоте.
А с Зоей кардиналам будет непросто. Оказавшаяся при папском дворе наследница византийских Императоров будет одновременно привлекать и отталкивать своих потенциальных женихов. Венецианцы попытаются выдать ее за Жака II Лузиньяна, короля Кипра, Иерусалима и Армении (реально только Кипра), но тот откажется, поскольку «блеск имени и слава византийской принцессы – плохой оплот против османских кораблей». Всё-таки папским кардиналам удастся выдать ее ещё 11-летним ребенком замуж, за итальянского богача и князя Карачолло; в этот момент она примет католичество и из Зои станет Софьей. Но ее муж скоропостижно умрёт буквально через пару недель после свадьбы [1], и она вернется в папскую резиденцию 11-летней вдовой.
Вот в таких условиях мы и начнем рассказ о третьей жемчужине, скрытой в короне от посторонних взоров отсутствием ее статуса монархини. Но исходные данные уже впечатляют, нет?
Через год после того, как в Риме овдовеет девочка Софья, в далекой весенней Москве овдовеет Великий Князь, Иван III Васильевич. Его жене, Марии Борисовне, исполнилось на момент смерти всего 25 лет, была она умна, образованна («книжна»), добра и смиренна. Умерла она совершенно внезапно, что по Москве поползли слухи: отравлена. Впрочем, никто не высказал ни одной внятной версии, кому могла бы понадобиться ее смерть. Дальнейшие события показали, что и у Ивана не было никаких планов на то, чтобы заменить Марию на кого-то, им избранного. Марию спешно похоронили, даже не дождавшись возвращения Великого Князя. Впрочем, ввиду скромности и смиренности Великой Княгини сведения об их с Князем совместной жизни крайне скудны. Нет данных ни об их близости друг другу, ни об их отстраненности; да и сам брак не был плодом любви – их обручили, когда будущей супруге было всего 5 лет, а супругу – 7. Произошло это в Твери, в тот момент, когда отец Ивана, Василий Тёмный, то ли гонялся, то ли убегал от Шемяки (см. предыдущий сюжет), и, попав в Тверь, получил поддержку Тверского князя. Очень похоже, что в обмен на помолвку его дочери с наследником. Мария и Иван обвенчались в 1452-м, когда жене стукнуло 10, а мужу 12, а через 6 лет в их браке родился наследник. Тоже Иван, которого, дабы не путать с отцом, прозвали Иваном Молодым. Так что Софье Витовтовне всего пяти лет не хватило, чтобы дождаться не то что внука, а правнука.
Иван Васильевич задумался о повторной женитьбе через два года вдовства, будучи в свои 29 лет уже вполне состоявшимся и зрелым правителем. Как только о его желании стало известно, слухи дошли и до Папского престола, который за такую мысль ухватился. В феврале 1469 года в Москву прибывает грек Юрий Траханиот с письмом к Ивану от кардинала Виссариона, в котором последний пишет: «есть в Риме у деспота Аморейского Фомы Ветхословца от царства Константинограда дочь именем Софья, православная христианка; если захочет взять её в жены, то я пришлю её в твое государство. А присылали к ней сватов король Французский и князь великий Медядинский, но она не хочет в латинство»[2]. Смотрите, как элегантно завернул Виссарион: будучи сам папским кардиналом, умалчивает, что Софья перешла в браке в католичество, но подчеркивает, насколько это возможно, ее приверженность православию. Я уверен, что эта идея изначально была согласована кардиналом-униатом с Папой; мало того, что нужно пристроить царевну, так можно попробовать, не мытьем так катаньем, таки распространить свое влияние на православную территорию, склонив через греческую, но воспитанную папскими учителями девушку-Княгиню, ее (территории) ортодоксального властителя.
Иван задумывается: женится-то, вроде, надо. Но что бы вот так, на византийской царевне, живущей в папской резиденции… Он собирает совет. Вообще, в первые годы своего правления Иван склонен к тому, чтобы тщательно и подолгу советоваться с достаточно большим кругом приближенных. Эти советы здорово уменьшатся как раз с появлением в Москве Софьи, больше склонной к действию, чем к обсуждению действий. Потом советы и вообще сойдут на нет, что станет поводом для обид на Княгиню и обвинений ее в высокомерности и заносчивости. Бояре, советами которых при Софье станут пренебрегать, начнут недолюбливать ее, говоря, что Софья своими заморскими штучками отвадила Князя от веками принятых норм на Руси, что князь под ее влиянием стал слишком горд и заносчив. Может, и так, хотя неугомонная Маргарет Тэтчер, по другому правда поводу, но дает этому совсем другое, «женское», объяснение: «Если вы хотите поговорить, попросите мужчину, но если вы хотите, чтобы что-то было сделано, нужно звать женщину». В обсуждении сватовства Ивана принимают участие его мать, митрополит, а также еще десяток бояр. Совет постановляет: попробовать-таки Ивана женить на гречанке. При дворе сыскивается подходящий итальянец - Джан Батиста делла Вольпе, для простоты прозванный на Руси Иваном Фрязиным. Джан-Иван понятно, а «фрягами» тогда звали всех итальянцев и даже всех южноевропейцев, предположительно производя это слово от «франк». Это не точно; но Фрязиных при Иване вскоре на Руси появится много. Иван Фрязин, мастер монетного дела, пришедший из Италии в Московию через Орду, да так и оставшийся в Москве, назначается послом к Папскому престолу. Кроме согласия Ивана III «рассмотреть вопрос» о Софье, Ивану Фрязину поручается и раздобыть портрет потенциальной невесты: должен же Князь представлять, на ком он жениться будет. «...Он же пришел к папе, увидел царевну и, о том, с чем послан папе и кардиналу Виссариону изложил. Царевна же, узнав, что великий князь и вся земля его в православной вере христианской, восхотела за него. Папа же, почтив посла великого князя Ивана Фрязина, отпустил его к великому князю с тем, чтобы отдать за него царевну, но да пришлёт он за ней бояр своих. И грамоты свои папа дал Ивану Фрязину о том, что послам великого князя ходить добровольно два года по всем землям, которые под его папство присягают, до Рима» [там же, 2]. Фрязин возвращается в Москву, «…а царевну на иконе написану принесе». Портрет Софьи, увы, не сохранился, да теперь и непонятно, был ли. Но Иван не сразу принимает решение: раздумья и переговоры длятся еще три года, после чего Иван Фрязин вновь отправляется в Рим – за невестой.
1 июня 1472-го года в базилике Святых апостолов Петра и Павла в Риме происходит заочное обручение, на котором Софья обручается … с Иваном Фрязиным, играющим, согласно утвержденному сценарию, роль Великого Князя Ивана. И 24 июня, собрав огромный обоз, Софья Фоминична вместе со своей свитой выдвигается на север и восток. Проводить и благословить ее выходит сам Папа Сикст IV, а часть пути сопровождает невесту кардинал Виссарион Никейский, ставший за все эти годы опекуном Софьи. По легенде, в огромном приданом, которое везет Софья в обозе, изрядную часть занимают книги. Именно эти книги и станут впоследствии основой для не менее легендарной Библиотеки Иоанна Грозного. Обоз следует из Италии на север, через Германию в Любек, дабы не следовать через Польшу, с которой Москва в это время находится в состоянии войны. В Любеке всё это грузится на судно, которое идёт морем в Колывань (современный Таллинн), откуда снова посуху обоз направляется во Псков.
Стоило обозу войти во владения Пскова, с Софьей случается перемена. И во Пскове, и в Новгороде, и дальше по пути следования кортежа Софья останавливается во всех православных храмах, прикладывается к иконам и подолгу молится по православному обряду. Сопровождающий обоз папский легат Антонио Бонумбре в недоумении: это он должен идти перед кортежем с огромным папским Корсунским крестом, открывая ворота храмов и городов. Но 17-летняя Софья, еще даже не став Княгиней, на долгие годы вперед определяет дальнейшую идеологию всего государства, княгиней которого она станет. Это идеология Третьего Рима… впрочем, сформируется она гораздо позже, а официальной и даже воинствующей станет столетия спустя. Мы поговорим о Третьем Риме позже, но впервые он проявится тут, молитвами 17-летней греческой невесты. Это по моему скромному мнению, конечно. Получив известие о том, что перед кортежем идет папский легат с крестом и о том, как ведет себя Софья, на ее сторону сразу встанет московский Митрополит Филипп, который скажет Ивану III, что как только латинский «крыж» въедет в ворота города, он тут же выйдет через другие. Говорят, что, усмехнувшись, Иван тут же отправит своего посланца боярина Федора Хромого навстречу, а тот, безо всяких объяснений, отнимет крест у легата, запрячет его в сани и куда-то увезет. Теперь (предположительно) этот крест можно лицезреть в Музеях Московского Кремля, но как именно отнятый у папского легата католический крест станет православной святыней Успенского собора, откуда уже переместится в музейную витрину, надо спрашивать, скорее, у самой Софьи. Кортеж невесты прибудет в Москву 12 ноября 1472 года, а уже через 10 дней, 22 ноября, в Успенском Соборе Московского Кремля свершится венчание Ивана и Софьи. Тут, правда, есть разночтения: Софийский Временник говорит, что венчал их не Филипп, что тот отказался, продолжая считать Софью униаткой, а Коломенский протопоп Осия [3]. Но официальная версия настаивает на Филиппе.
Не сразу, постепенно, но характер Ивана III начинает меняться. Он реже назначает большие советы и больше времени проводит с Софьей. Это наводит бояр на мысли о влиянии, возможно и «колдовском», на их Князя. Но пока это мало проявляется, тем более что образовав такой явный брак по расчету, супруги начинают жить жизнью, все более и более напоминающей брак по любви. Оно и так бывает: сначала обмены фотографиями (ой, портретами), потом – трехлетнее согласование и торг, а затем и любовь, вылившаяся в 30 лет совместной жизни и принесшая 12 детей, четверо из которых умрут во младенчестве. Первым из мальчиков родится в 1479 году Василий, будущий отец Грозного Ивана Василий III. Его рождение всколыхнет призрак очередной династической войны с первенцем от первой жены Иваном Молодым, но Софья сможет его погасить гораздо увереннее, чем ее тёзка двумя поколениями раньше, хотя без крови не обойдется и тут.
Но первое государственное дело, которое придется принять на себя Софье, произойдет уже через два года ее замужества. За два года до появления Софии в Москве в Кремле случился грандиозный пожар, в результате которого разрушился северный предел Успенского Храма – главного храма Московии. Треснут своды, начнет разрушаться кладка стен. Тогда, по инициативе того самого Филиппа, храм решат перестроить. За основу проекта возьмут Успенский Собор города Владимира, проект поручат псковским зодчим Кривцову и Мышкину, а строить будут под руководством московских купцов - Ховриных и Ермолина. Иван III лично заложит первый камень в 1472-м .
Сейчас меня внимательный читатель поймает на нестыковке. Но ведь в ноябре в этом храме и венчались Иван с Софьей! Как же так? Нет, не поймали. На время перестройки Успенского Храма внутри него устроили небольшую временную деревянную церковь; в ней-то князь с княгиней и венчались. К маю 1474 года стены Собора довели уже до сводов, когда недостроенный храм рухнул. «Бысть трус во граде Москве и церковь св. Богородицы, сделана бысть уже до верхних камор, падеся в 1 час ночи, и храми все потрясошася, яко и земли поколебатися»[4]. Нет, на моем веку тоже было землетрясение («трус») в Москве, даже люстра слега качалась. Но так, чтобы храм рухнул? Скорее, «трус» в городе мог случиться, наоборот, от падения массивных стен. Истинную причину даже тогда не стали скрывать: «известь была неклеевита, а камень нетвёрд»[5]. От себя же я добавлю, что и с зодчими тогда беда была. В том смысле, что с домонгольских времен на Руси не строили таких больших храмов, вот за двести лет и разучились. Ни во Пскове не строили, ни во Владимире, ни еще где. Собственно, это сразу и поняла Софья.
Дальше энциклопедии в один голос говорят, что Иван III послал гонцов в Италию, и через год после обрушения «знаменитый итальянский зодчий» уже приступил к строительству Успенского Собора заново. Разбор предыдущего предложения на соответствие действительности выглядел бы так. Не Иван III послал гонцов. Если бы это сделал Иван без Софьи, то он год бы искал гонца и три года согласовывал бы и решал, за кем того послать. Да на переезд из Москвы в Италию и обратно еще бы год ушел, особенно ввиду прекращенного воздушного и заблокированного автомобильного и железнодорожного сообщения в условиях военного конфликта. Москвы и Литвы, конечно, тогда такой был конфликт. Нет, конечно. Конечно, это сделала Софья: она знала, что надо делать. Она знала, кого конкретно из своей свиты послать, она знала, к кому конкретно в Италии его отправить и что предложить, чтобы тот согласился. Другая … ммм … неточность. Аристотель Фиораванти на тот момент - не совсем архитектор. Он, в первую очередь, инженер. Логика Софьи тоже очевидна: проект есть, прообраз проекта стоит уже несколько веков во Владимире, и не зодчий в этой ситуации нужен, а именно инженер. Инженер-проектировщик и инженер-строитель. Вот поэтому в Москве и появляется Аристотель Фиораванти. У себя на родине он известен как раз инженерными проектами – водружением колоколов, «выпрямлением» покосившихся башен. Кстати, тоже не везде удачным, – в Венеции он так перестроил башню церкви Сан Микеле Арканджело, что та вскоре рухнула на монастырь Сан Стефано, задавив несколько человек. Но инженер – он ведь на то и инженер, чтобы извлекать уроки из своих ошибок. Поэтому в Венецию Аристотель никогда больше не возвращался, предпочтя принять предложение Софьи о работе в Москве. Кстати, оставшись после успешного возведения заново Успенского Собора на Руси, Аристотель продолжит работу не в области архитектуры, а в области военной инженерии и артиллерии, поскольку к позднемонгольскому периоду в Московии придет в упадок и это; в упадок придёт вообще всё. Уже давно в мире изобретут гранулированный порох и тяжелые стенобитные орудия. Уже, получив опыт применения новой артиллерии по крепостям, придумают новые системы фортификации – защиты этих крепостей от нового оружия. Уже многие европейские государства перестроят свои крепости по новым канонам. Но застывшая на Калке Русь так до Софьи и останется с многочисленными лучниками в латах на конях, вплоть до самого Стояния на Угре. Инженер Аристотель это всё увидит, и в процессе постройки нового Успенского Собора, безусловно, расскажет Софье.
И вслед за этим Иван III примет решение полностью перестроить Кремль, дабы красив был и времени соответствовал. Конечно, примет решение Иван, а кто же еще? Ведь он же – Великий Князь! И вслед за Аристотелем начнется оживленное движение из Москвы в Италию гонцов с удивительно греческими фамилиями и именами, мелькавшими в перечислении сопровождающих Софью в ее свите придворных (Траханиот, например – тот самый Юрий, который первым приехал от Папы в Москву), а в Москву в ответ потянутся строители, конструкторы и инженеры с фамилиями итальянскими, которые, в массе своей, приобретут русское упрощение – Фрязины. Антон Фрязин (Антонио Джиларди), Марк Фрязин (Марко дей Фризони). Пётр Фрязин (Пьетро Антонио Солари). В 1485 году в Москве начнется великая перестройка Кремля, продлиться она десять лет, и Москва получит новый Кремль, да такой красивый, что войдет он во все визитные карточки Москвы, а потом и России, станет главной эмблемой и символом страны. Ни с чем не сравнимый Кремль! Разве что, как две капли воды похожий на Кастелло-Сфорцеско, он же замок Сфорца в Милане, построенный, в том числе, по проекту Антонио Филарете, ближайшего друга и напарника Аристотеля Фиораванти до отъезда последнего в Москву. И к украшению которого приложил руку Пьетро Антонио Солари – Пётр Фрязин. Впрочем, в Италии есть еще одно, очень похожее на Московский Кремль сооружение – построенный за 100 с лишним лет до Софьиного (ой, Ивановского) Кремля замок Кастельвеккьо, или Замок Скалигеров, в Вероне. Он тоже с зубчатой, в форме ласточкиного хвоста, стеной и «башнями кремля». И тоже красного обожженного кирпича. Что поделать – такова уж ухмылка итальянской моды. Кстати, кирпичный завод для строительства нового Кремля тоже пришлось построить итальянцам, вернее, Антону Фрязину, поскольку для всего строительства потребовалось около 300 тысяч тонн кирпича, или примерно 100 миллионов штук [6], а ничего подобного в Московии не существовало.
Когда была завершена реконструкция Кремля, итальянская строительная индустрия не остановилась. К тому времени в войске Ивана III появилась, силами приглашенных инженеров, новейшая артиллерия, и пришел черед реконструкции и других крепостей, в том числе и на присоединенных к Москве территориях. Всего за время правления Ивана и Софьи полной или частичной переделке подверглись: Крепость Ивангород, Новгородский Детинец, Ладожская (Староладожская) крепость, Псковская крепость, крепость Орешек, крепость Копорье, крепость Ям, Изборская крепость, Великолукская крепость, крепость Красный Городец, Рузская крепость, укрепления Владимира, вторая крепость Галича, Чухломская крепость, Белозёрский кремль. Были основаны Покчинская и Пустозёрская крепости. Теперь эти крепости могли выдерживать осаду войск, имеющих новейшие артиллерийские системы, как и размещать такую артиллерию у себя внутри для защиты.
И снова я прервусь, чтобы задать сакраментальный вопрос. Для чего? Нет, для чего крепости – понятно. Для чего именно Софья, – а у вас же не осталось сомнений, кто сделал так, чтобы Иван начал реконструкцию крепостей с Московского Кремля, – это затеяла? Ответ на этот вопрос попутно даст ответ и на вопрос о характере Софьи и об её истинных планах. Для чего?
Ответ, как ни странно, короток и прост. Ивана III еще при жизни прозвали Великим. На Руси правителей, получивших от современников или потомков такое прозвание, совсем не много – всего шесть. Из тех, кто правил в Москве – трое: Иван III, Пётр I и Екатерина II. Иван в этом списке – первый. Происхождение Софьи из династии Палеологов говорит само за себя: она – принцесса Великой Империи, представитель великой фамилии, дольше всех других правившей великой страной. Не просто Великой Империей, но избранной страной, Вторым Римом, взявшим, как раз под властью Палеологов, функцию центра Мира на себя. Потому и Второго Рима, что первый, несмотря на то, что продолжил своё существование, с точки зрения «правды» и «морали» – в понимании жителей и правителей Византии, конечно, – «опустился», оказался низвергнут в пучину ереси и неправды. И вот Второй Рим пал, а Софья – его последний представитель.
Это такой высший снобизм, если хотите. Она особая, она – из касты самых-самых избранных, не просто тех, которые правят, но тех, которые правят Великими Империями. Касты, выше которой только Небо. Да, ей не суждено взойти на трон, но она из них. И, если ей не суждено быть Императрицей по должности, то Императрицей по статусу она быть может. Для этого ей надо жить в самой лучшей стране мира, в котором будет новый центр Мира после падения ее центра – Константинополя. Ей надо, чтобы в этой стране были лучшие пушки и крепости. Чтобы трон был в самой красивой столице с лучшим храмом в центре. Ей надо, чтобы этой страной правил самый великий из всех правителей Император, великий настолько, что ему не может быть равных. Он должен быть таким, чтобы никто из смертных не мог с ним сравниться в величии даже близко. Он должен быть воистину Великим, и тогда она, его жена, будет по-настоящему счастлива.
Дело за малым. Сделать мужа Великим, а страну – Третьим Римом. Только и всего. Это она и делает. И многого добивается, хотя окружение считает ее заносчивой и надменной. Надменность и заносчивость – да, по виду, похоже. Но глубинно это совсем другое. Очень характерный пример – татары. Это классика, это тот момент, когда ее муж впервые приблизился к статусу Великого.
В том же 1472-м году – год их свадьбы, – хан Большой Орды Ахмат снова пришел на Русь. Орда к тому времени уже распалась на разные ханства, но Большая Орда представляла собой весьма мощное образование. Иван III, собрав тогда большое войско, вышел навстречу и встал на берегу Оки у Тарусы. Войско Ивана раз за разом отбивало попытки ордынцев переправится, Ахмат сумел тогда взять и спалить Алексин, но большего получить не смог. Так и ушел ни с чем. В том же 72-м году Иван прекратил выплачивать Орде дань. Хан оставил в покое Русь на целых восемь лет, занявшись Крымом, поскольку, как мы знаем, именно на такое количество лет замораживается в метрополии, решившей присоединить к себе полуостров, всё. Но в 1480-м он решает вернуться к вопросу о дани с Москвы и высылает к Ивану посольство с требованием расплатиться по счетам, включая сумму задолженности, проценты за пользование средствами и пени, рассчитанные исходя из ставки рефинансирования. Иван размещает ханских послов в хоромах, а сам созывает совет. Поскольку вопрос серьезен, совет тоже очень велик и представителен: митрополит и церковники, бояре и князья. И Софья, конечно.
< Ремарка. Всё, конечно, несколько сложнее: ряд источников говорит о том, что в 1476-м году было еще одно посольство, когда хан потребовал возобновить выплаты и приказал Ивану лично явиться в Орду. Мнения исследователей тут расходятся; есть даже такие, кто считает, что Иван заплатил. Но в Орду не поехал. К 80-му году всё сильно изменилось: Ахмат после 8 лет владения Крымом потерял его, уступив османам, а вот Иван, наоборот, приобрел очень важную территорию. Он подчинил Новгород. В 80-м потребность в дани для хана возросла, но и у Ивана появилось, чем платить. Впрочем, давайте не будем останавливаться на частностях, когда находимся на пороге события гораздо более значительного исторического масштаба >.
Совет идет очень долго. Все присутствующие на нем по очереди высказывают свою позицию. И она постепенно обретает черты консенсуса: как бы это ни выглядело унизительно, – надо платить. Иначе снова набеги, грабежи, насилие, сожженные города и разрушенные храмы. Все участники убеждают в этом Князя, который пребывает в задумчивости и растерянности. Советчики начинают распаляться, говорить всё более и более убедительно и резко. И только Софья молчит, сидя без движения с каменным лицом. А когда выступающие закончат, и Князь попробует подвести итог, Софья обхватит голову руками и расплачется навзрыд. Князь прервет совет, распустит всех и уединится с Софьей.
Впрочем, описание этого совета приводит Татищев, а мы-то знаем, что Василий Никитич склонен пользоваться какими-то своими, одному ему известными, сведениями. Так что давайте к этому относится, как к легенде. Но в данном случае я почему-то верю Татищеву: мне кажется, такая легенда очень тонко отражает и характер самой Софьи, и характер и степень ее влияния на Князя. Но что произошло между Иваном и Софьей ночью после совета, не знает даже Татищев. Оставлю и я дорогого читателя догадываться самому.
На следующее утро Князь позовет послов и объявит им свою волю. Не будет больше никакой дани. Не более достоверная, чем известия Татищева, «Казанская история», сообщает, как это было: Иван «взял басму лица его <посла> и растоптал её» (басма тут – такая тонкая тисненая серебряная пластинка, использовавшаяся татарами, как верительная грамота; а вообще говоря, тиснение по серебру – распространённый вид промысла, ср. Басманная слобода). А после этого Иван велел казнить посольство, кроме одного посла, которого отпустил, чтобы тот донес хану о случившемся.
Теперь нападения татар оставалось только ждать. Летом того же года Ахмат снова двинул войска на Москву. Собрав войско, Иван вышел навстречу хану, снова к Оке у Тарусы. Снова началось стояние: два месяца войска Ивана ждали начала активных действий хана, но тот медлил. А потом вдруг резко повернул на запад и пошел вдоль Оки до самой Калуги, выше которой переправился и пришел в земли по Угре, принадлежавшие тогда Великому Княжеству Литовскому. С Литвой у Москвы тогда было очень напряженно, а Угра и являлась границей Московской и Литовской Руси. Говорят, видя такой манёвр и убоявшись татаро-литовского союза, Иван впал в растерянность, а по некоторым источникам даже запаниковал: он оставил войска, поручив командование своему сыну, Ивану Молодому, и приказал ему выдвинуться к Литовской границе, на Угру. При этом он отдает приказ сжечь Каширу, которую, при нападении Ахмата или его внезапно не ушедших на Угру частей, защитить он уже не сможет. Сам же вернулся в Москву, откуда спешно отправил Софью с приближенными и казной в безопасное далекое Белозеро: «ужас наиде на нь, и въсхоте бежати от брега, а свою великую княгиню Римлянку и казну с нею посла на Белоозеро»[7]. Надо сказать, что различные источники тех времен кардинально расходятся в оценках действий Князя, оставившего войска на сына и уехавшего в Москву. Настолько кардинально, что одни считают это трусостью и бегством, тогда как другие сочтут этот отъезд необходимостью подготовить Москву к возможной осаде. А вот отъезд Софьи на Белозеро будет воспринят однозначно как бегство. Когда опасность минет и Софья возвратится, город встретит ее с презрением: «Тое же зимы прииде великая княгиня Софья из бегов, бе бо бегала на Белоозеро от татар, а не гонял никто»[8]. Интересно тут и поведение других членов семьи Ивана. Особую роль в укреплении духа Князя и воинства приписывают княгине-матери: отправляя Софью на Белозеро, Иван предлагает ехать с ней и матери. Мария Ярославна отказывается наотрез, остается в Москве и делает всё возможное для того, чтобы все ее дети прекратили, хотя бы на время, распри и обиды между собой и поддержали старшего Ивана. Надо сказать, ей это удается. Не менее интересна твердость духа Ивана Молодого: пытаясь уберечь его от гибели в схватке с ханом во главе войск, Иван из Москвы посылает сыну приказ передать командование воеводам и вернуться в Москву. Сын отвечает отказом. Тогда Иван отдает приказ своему главному и лучшему воеводе Даниилу Дмитриевичу Холмскому доставить Ивана Молодого к нему силой. Холмский отказывается применять силу к княжичу, но уговорить его не может и предает ответ сына отцу: «Подобает мне здесь умереть, а не к отцу ехать».
«Заварив кашу» с новым татарским противостоянием, Софья получает в ответ на свой отъезд гору презрения; проявив отвагу и твердость, Иван Молодой получает любовь и поддержку московитов и дружины. Это и спровоцирует потом оживление династической войны между Иваном Молодым – сыном князя от первого брака, и Софьей, которая безусловно, как мать и наследница Империи, будет отстаивать права своих детей, в первую очередь, старшего сына Василия. Впрочем, немалая часть исследователей склонна считать «презрение» умышленным принижением роли Софьи, а «любовь и поддержку» Ивана Молодого, наоборот, преувеличением; и то и другое, по этому мнению, не причина династической войны, а ее следствие, желание проигравшей стороны выставить себя несправедливо обиженной. Но сначала надо с татарами покончить.
3 октября 1480-го года Иван, сделав все распоряжения относительно обороны Москвы и получив от матери заверения в лояльности на время противостояния его мятежных было братьев, выезжает к войску. Но, не доехав, останавливается в Кременске, в 60-ти километрах, где ждет этих самых братьев, Андрея Большого и Бориса Волоцкого с их дружинами. А на Угре тем временем начинаются боевые действия: татары снова пытаются переправиться, но дружина Ивана Молодого эти попытки отбивает. Стояние продолжается: Иван всерьез опасается подхода из Литвы войск к татарам, поскольку и те, и те, являются его противниками, а, значит, союзниками друг другу. Подхода помощи из Литвы ждет и хан; она ему обещана. Но Литва воюет в этот момент с Крымом; да и внутри Литвы не всё спокойно. Войск на свою границу в этот раз Литва так и не пошлет. 26 октября на Угре встанет лёд, и Иван отведет свою рать к Боровску, где можно будет встретить ханские войска на лучших позициях. Но 11 ноября и хан отводит свои войска, по мнению летописей, испугавшись морозной зимы, к которой татары не были готовы: «бяху бо татарове нагы и босы, ободралися». Татары всё же ограбят в очередной раз окрестности Алексина, но посланный по следам хана русский отряд заставит уйти того дальше на юг, в степь. «Стояние на Угре» закончится минимальными стычками и потерями, и Русь Ивана больше не будет платить дань Орде – слёзы Софьи окажутся не напрасны. Хан Ахмат будет столь взбешен действиями, вернее, бездействием, Литвы, что войско, ушедшее от «Стояния на Угре», повернет против Литвы, сожжет множество поселений и городов и награбит столько всего, что его же собственные сподвижники не смогут это поделить; начнется вооруженный дележ награбленного, в процессе которого Ахмата убьют свои же. Что, в свою очередь, развяжет в Большой Орде междоусобицу, и этой части бывшей империи потомков Чингисхана уже не суждено будет возродиться. А еще через четыре года Иван поможет касимовскому царевичу занять и Казанский престол, что позволит заключить «вечный мир» с последним ближним осколком Орды. Зависимость от татар канет в Историю. Но и Литва будет долго оправляться от татарского «поворота», что опасности Москве представлять какое-то время не будет. И Софья вернется в Москву пусть и презираемой, но Великой Княгиней теперь уже независимой страны, которой никто не может угрожать больше извне.
Но изнутри – может. Презрение со стороны народа к княгине, почести и почет Ивану Молодому – все это изменит отношение Ивана к Софье, по крайней мере, внешне. Он слегка отодвинет ее от принятия новых решений, хотя никуда не ушлет и в монастырь не заточит; более того, дети у них с Иваном продолжат появляться с завидной регулярностью. Но любимый народом за «Стояние» Иван Молодой станет официальным, полноценным наследником. А когда тот женится в январе 1483 года на Молдавской царевне Елене (которую прозовут за молдавское происхождение Волошанкой) и та 10 октября родит Ивану III внука, а Ивану Молодому сына и наследника, счастливый дед, получивший внука за 200 с лишним лет до того, как Пётр I станет венценосным дедом «впервые в истории», (ага), - возведет сына на престол и посадит рядом с собой. С этой поры они вдвоем начнут называться Иванами, Великими Князьями всея Руси. А Софья затаится. Придумывая ходы по возврату своего влияния, она совершит, как говорят, первую – одну из двух – ошибку. Когда, в знак расположения и благодарности за внука Иван III решит Елене Волошанке подарить принадлежавшее когда-то первой жене Ивана Марии Борисовне «са́женье» - шитое по ткани жемчугом украшение – его вдруг не окажется. Окажется, что его уже подарила Софья своей племяннице, Марии Андреевне Палеолог, когда та вышла замуж за князя Михаила Верейского. Иван негодует (ну, или разыгрывает негодование, - кто их, мужей византиек, знает) и налагает на Верейского князя опалу, что тому приходится бежать в Литву, а княжество Иван забирает себе. Так что кто знает, тайком ли от мужа Софья подарила драгоценность его бывшей, или специально Иван подарил уже подаренный подарок, чтобы получить повод для конфискации приглянувшейся собственности. А может ведь быть и что-то третье. Впрочем, в 1493-м году Софья вернет расположение мужа Верейскому и уговорит его снять эту опалу.
Но обстоятельства меняются, причем, порой, непредсказуемо. Иван Молодой внезапно заболевает - «камчюгою в ногах» - непонятной болезнью, которую принято полагать в этом контексте подагрой. Иван просит Софью выписать из Италии лекаря для сына, и при дворе появляется «мистро Леон», который и обещает вылечить Ивана Молодого. Но обещания своего выполнить не может, и Иван Молодой умирает 7 марта 1490-го года. Иван III велит казнить незадачливого лекаря, но остаются вопросы. Во-первых, ошиблась ли Софья с выбором лекаря, или намеренно подослала губителя. А во-вторых, что делать с наследником? По Москве, тем временем, со скоростью звука распространяется слух, что царевича и соправителя Великого Князя убили. Собственно, это вторая ошибка Софьи, хотя непонятно, в чем именно – в лекаре или … или еще в чем, да и ошибка ли.
Учитывая
«во-первых» и расползающиеся слухи, грозящие бунтами, Князь делает ставку на
внука. А чтобы развеять все сомнения осторожных и въедливых, при дворе
раскрывается заговор. По версии следствия и прокуроров, целью заговора является
изменение конституционного строя свержение правящих особ и передача
трона в пользу Василия, а при неудаче – захват великокняжеской казны и «отъезд»
Василия. В результате раскрытия заговора, в котором, «по счастью», не оказалось
ни близких Софье, ни вообще близких ко двору особ, на Софью накладывается
опала, княжич Василий помещается под домашний арест, а заговорщики «дети
боярские» и связанные с Софьей «бабы лихие» - сажаются в тюрьму. Главных
заговорщиков казнят, но фамилии этих заговорщиков ни о чем не говорят; это лица
при дворе явным образом второстепенные. Попутно выясняется, что «бабы лихие» -
колдуньи. Так сказать, задел на будущее, если Софья не угомонится. Заговор
раскрывают в декабре 1497-го, а 4 февраля 1498 года в Успенском Соборе Кремля
происходит торжественная коронация Дмитрия Ивановича, получившего прозвище
Дмитрий Внук. Сам дед благословляет, в присутствии элиты и духовенства, своего
внука на великое княжение. Опальная Софья, как и княжич Василий, на церемонии
не присутствуют.
Возврат отношений в статус-кво произойдет через 4 года, всего за год до смерти Княгини. Причем она это сделает так, что все, - от их современников и до современников наших, - так и останутся в недоумении. Как она это сделала? У меня есть одна догадка. «Плавность возврата» заставляет задуматься, была ли опала вообще, или это тоже ход византийской интриги? После венчания Дмитрия Внука и «опалы» Василия и Софьи, через год примерно, всё еще опальный Василий получает вдруг Новгород и Псков. Одновременно с этим при дворе раскрывается грандиозный «ответный» заговор, но, в отличие от первого заговора, его организаторами объявляются самые приближенные и влиятельные бояре - князь Иван Юрьевич Патрикеев, его дети, князья Василий и Иван, и его зять, князь Семён Ряполовский. За арестами следуют казни. Еще через месяц арестован и казнён князь Василий Ромодановский. И ни один источник не сообщает о причинах казней и сути заговора. Единственное, что объединяет этих людей – принадлежность к самой верхушке элиты и поддержка ими линии «Молодой – Внук».
Еще через год, в начале русско-литовской войны, русские войска наносят поражение литовцам в битве при Ведроши. В этот момент в летописях появляется известие об отъезде Василия к Вязьме, что можно, конечно, трактовать, как угодно, но трактовка в пользу участия Василия в войне на первых ролях мне кажется предпочтительной. А в сентябре Василия уже именуют великим князем «всея Руси». К марту Василию отходит судебная власть на Белозере. Наконец, 11 апреля 1502 года Иван III налагает опалу на Дмитрия Внука и его мать, Елену Волошанку, а Василий объявляется великим князем окончательно. Сразу за опалой Дмитрия и Елены следует их домашний арест, тут же переходящий в заточение, из которого конкурентам выбраться будет уже не суждено. Уже после смерти Софьи, но еще при жизни Ивана, в тюрьме умрет Елена Волошанка, а в 1509 году и Дмитрий. Как напишет об этом Герберштейн, «одни полагают, что он погиб от голода и холода, другие — что он задохнулся от дыма» [9].
Заговор непонятного происхождения, разгромивший оппозиционную Софье элиту, не был последним, будет еще «ересь жидовствующих». Мы ее коснемся немного ниже, но давайте попробуем посмотреть на описанное через призму догадки о «снобистском счастье княгини» – помните, из двух составляющих, – «Великий муж, правящий Великой страной»? Я только прошу тут отметить для себя две ремарки: во-первых, это я думаю, что княгиня так думает; не факт что это так на самом деле. И второе: сформулированные мной потенциальные мысли княгини не приписывайте мне; я, конечно, не считаю, что может в принципе быть каста приближенных к Богу правителей. Более того, я считаю такую философию в наши дни отвратительной и ведущей к чудовищным последствиям, что не мешает мне считать ее вполне возможной в Средние века и полагать, что именно так и обстояли дела в княгининых мыслях.
Итак, «мой великий муж правит моей великой страной». Кроме того, как следствие еще и третье: «которую наследует мой великий сын». Великий муж означает принадлежность его, как и ее, к той великой касте имперских правителей, власть которым дана от Бога и которым нет равных среди прочих. Но что она видит? Муж устраивает советы, где люди, пусть умные и достойные, смеют настаивать на своей правоте. Нет, пусть высказывают мнение, но решать может только он. Может – в смысле имеет право. А если у кого-то из нижнего круга получается влиять на решение мужа – значит, либо этот кто-то слишком приблизился, и его надо спустись на его землю. Или муж (сын, она сама) недостаточно высоко. Значит – поднять, иначе, при недопустимой близости может случиться переворот, а его нельзя допустить даже в мыслях: как это простолюдин может покуситься на «божественное» место императора? При этом «великость» - штука безусловная. Дана-то она от Бога, но именно это становится камнем преткновения: Палеологам она была дана однажды, и каждый следующий наследовал ее от предыдущего. У нее она есть. Но у Ивана-то нет! В этой логике Иван – подготовительное звено и к великости будущих поколений, начиная с Василия, и к великости самой будущей Московии. И допустить потерю наследования, допустить передачу власти не ее сыну, а Ивану Молодому или Дмитрию Внуку, не имеющим в своих жилах императорской крови, ну никак нельзя. А значит, уровень мужа надо поднимать максимально высоко, а сына Василия – еще выше: у него-то точно есть частица императорской крови. Убирать советы или прерывать их плачем. Устранять советчиков, пусть и достойных. И постепенно, шаг за шагом, увеличивать отрыв царствующей фамилии от остальных; формировать культ этой фамилии, в том числе, и внешними атрибутами:
– Геральдикой. И в Московии появляется герб – двуглавый орел, тот самый, что был фамильным гербом Палеологов, и который станет символом страны и объектом поклонения на все последующие годы. У великого князя, пусть и эпизодически, начнут мелькать новые титулы – «царь» и «самодержец».
– Чеканкой собственной монеты. Мало того, что собственной, но и из собственного металла. И Иван III (а кто же еще?) организует экспедицию на Печору в поисках собственного серебра и меди. Возглавит эту экспедицию мужчина по фамилии Палеолог, и нам остается гадать, Андрей это, старший из братьев Софьи, или Мануил – младший. О первом известно, что он бывал в Московии, но известно также и то, что Софья не смогла его достойно пристроить. О Мануиле не известно в этот период ничего, но последующая его служба в султанском флоте говорит за то, что экспедицией на Печору руководил именно он. А в качестве рудознатцев в эту экспедицию Палеолог берет с собой двух греков, Ивана да Виктора, да еще 240 рабочих. На Цильме, притоке Печоры, в 1492-м году закладываются рудники, а с 1496 года начинают работать и медеплавильные печи[10].
– Присоединением к Москве Ярославля, Дмитрова, Ростова, Белозера, Новгорода, Твери, Вятки, Рязани, Пскова (последние два были окончательно присоединены в правление Василия III, их сына). Во всех этих местах устанавливается центральная власть, исключающая федеративность, а правитель всего этого поднимается на новую ступень: больше земель – выше полет – больше отрыв.
– Изменением законодательства. В 1497 году вводится Судебник – фактически, единый законодательный кодекс, унифицирующий законодательство по всей русской земле, в том числе, присоединяемой к Москве, определяющий права и статус всех сословий. Там и прописывается, в том числе, что князь это князь, боярин это боярин, ну а холоп – это холоп.
Трудно сказать, насколько Софья была соавтором всех этих новшеств или ее части, но власть, благодаря им, становится автократической – по типу тех деспотий, которые, как отец Софьи Деспот Фома, правили Византией. Многие исследователи и популяризаторы говорят о перерождении со временем древнерусских властных порядков, где княжеская власть была «первой среди равных», в автократию, деспотию и далее в самодержавие, где власть встала на уровень, недостижимый для остальных. Самодержавие, неизменно сохраняющее свои признаки во всех послемонгольских государственных образованиях России и СССР, где власть «от Бога», которая «знает», в силу своей богоизбранности, что она делает, и перечить ей невозможно по ее природе. Когда причинами такой трансформации называют ордынское влияние, выжегшее татарским огнем древнерусскую демократию и перенесшее на выжженное поле деспотию восточного образца, я ухмыляюсь. Нет, конечно! Татары татарами, но ничего бы так глубоко не въелось в наше общество, если бы не Византия и не последние ее представители, перенесшие на обильно унавоженную татарским деспотизмом почву принципы «более продвинутого» и оттого более жесткого и более уверенного в себе деспотизма византийского. Софья просто не могла допустить, чтобы Ивану III наследовал бы не ее сын, потомок великих императоров, а Молодой Иван или Дмитрий Внук, в жилах которого нет византийской имперской крови. Тогда вся конструкция, которую она так долго и аккуратно строила, рухнула бы.
Но все не было бы таким стойким и долгоиграющим, если бы не вторая составляющая Софьиного счастья. Великая страна. Тут надо вернуться к самому началу сюжета, к падению, «Второго Рима» и его реинкарнации в концепцию «Третьего Рима», рожденную как раз в это самое время. Конечно, только рожденную, еще не выросшую, не устоявшуюся и даже толком не сформулированную. Когда историки спорят о том, что так кардинально укрепило власть в этой части суши на века, концепцию «Третьего Рима» зачастую ставят во главу этого укрепления, дескать, вот она, идеология; как только она была сформулирована и прописана, дальше все покатилось по ней, как по маслу. Более того, даже в советских учебниках истории сильная княжеская власть стала производной от этого «Третьего Рима». Это тоже не совсем так.
Первоначально «Третий Рим» – достаточно наивная религиозная теория, объяснившая, с одной стороны, причины падения Византии так, чтобы ее (Византии) потомкам было не обидно, а с другой – констатировавшая тот совершенно очевидный факт, что Московия, ставшая крупной и независимой в процессе «собирания земель», осталась последней православной державой. А Москва – ее столица. Других таких в тот момент в мире просто нет, что и выражается в формуле «Третьего Рима»: «Два Рима пали, третий стоит, а четвёртому не бывать». «Не бывать» изначально означает только то, что ему неоткуда взяться, других кандидатов просто не существует. Но слоган столь завораживающий, что со временем смысловое ударение в нем будет перенесено на «не бывать!». Последнее поменяет смысл, и «не бывать» станет означать «не допустим, не позволим!». Что же до причин падения двух предыдущих Римов, собственно Рима и Константинополя, то по этой концепции они заключаются в отступлении от норм, изначально продиктованных основателями христианства, – самим Христом и его ближайшими соратниками. То есть, пока люди следовали тем нормам, которые предложили к исполнению и следованию им Первоотцы – всё было хорошо; христианство вышло из римских катакомб и подземелий, и Рим расцвел, став Центром Мира. Но стоило отойти от этих норм, перекроить, упростить, поменять, реформировать эти нормы, – одним словом, отступить от них, что и вылилось в появление католичества, – и мир покатился в Тартарары, а его центр пал. Но упавшее было знамя «правды и истины» подхватил Константинополь; так и нёс его, став новым Центром Мира, пока им самим не овладело желание отступить от старинных и незыблемых норм Праотцов, выраженных православием. Потому православие и зовется по-другому ортодоксальным христианством, максимально близким к первоисточнику: любая замена в нем одного кирпичика ведет к обрушению всей конструкции. По мнению Митрополита Зосимы, который впервые изложил эту теорию в труде «Изложение Пасхалии» (1492), а старец Филофей впоследствии, уже в княжение сына Ивана и Софьи Василия, развил, описав ее, в том числе, в письмах последнему, таким пагубным для Константинополя отступлением от норм и стала Уния. То есть, Уния была не следствием попытки избежать падения Константинополя под ударами османов, а как раз причиной: смотрите, отступили от заветов – получили по полной, вплоть до полного разрушения. Тут, кстати, у нас появляется простой и действенный психологический прием в идеологии и пропаганде, известный теперь как «переворачивание факта», когда причина и следствие меняются местами. Но это к слову.
И вот что выходит: есть то, что лежит в основе всей жизни. Его нельзя менять ни при каких условиях, иначе последует полное разрушение. И есть Центр Мира, где это хранится; и это теперь – Москва. Москва становится не только местом хранения Истины, но и получает (хотите – присваивает себе) полномочия по защите Истины от любых посягательств: «не бывать!». Любое видоизменение изначального миропонимания – ересь, которую надо гнать под угрозой всеобщего разрушения любыми путями. Вот тут и кроется источник таких удивительных явлений впоследствии, как «особая роль православного (читай – русского) народа», «особый путь», «хранители веры», «особая русская душа». В этом месте – начало появления «исторических миссий» Москвы, освобождающей стра́ны остального мира от заблуждения и ереси. И в этом кроется причина той жесткости, а потом и жестокости, с которой уничтожается любое инакомыслие: всё, отличное от первоначального, «канонического» миропонимания – ересь, которую следует искоренять.
И первый акт такого искоренения – уничтожение вольнодумной «ереси жидовствующих» вот в это самое время. Сказать по правде, я так и не смог найти внятного описания «идеологии» этой ереси: чего хотели изменить-то, с чем боролись? Парадокс в том, что этой идеологии и не было. Был «сборник» вольнодумных высказываний, самых разных, не связанных общей идеей, но призванных проигнорировать или высмеять какие-то нелепости, включенные, однако, в канонический порядок действий. Например: кругом столько церквей. На какую креститься вперед? Когда вольнодумному священнику задают такой вопрос, он усмехается и говорит: да на любую. И вообще, креститесь не тогда, когда этого требуют каноны, а тогда, когда у вас рука сама поднимается для крестного знамения. Неканоническое вольнодумство, ересь. Или вот иконы. Как молиться той или иной иконе? Известно как – по каноническому тексту. И если вдруг вам священник скажет, – да какая разница, молитесь своими словами, – знайте: перед вами еретик, на которого надо непременно настучать. И так во всем. Почему «жидовствующих»? Да только потому, что отказ от канонического порядка почитания приравнивается в такой ситуации к отказу от христианских норм, значит, к отказу от христианства. Ну а первыми так сделали иудеи, сиречь, евреи. А раз и вы туда же, ну вот вы и жидовствующие. Собственно, с этой «ереси» и пошли на Руси «все беды от евреев».
Самое интересное, что со временем стало не сильно нужно понимать, что это за истинные такие каноны защищаются, и оказалось, что это работает для любого властного посыла, а про каноны можно и вовсе забыть. Позже за концепцию «Третьего Рима» попробуют ухватиться староверы в свою защиту: «Как же так, каноны должны быть незыблемы, а тут реформы. Вот она, ересь!» Но не поможет, и еретиками станут они сами. А сравните-ка с ленинским: «учение Маркса всесильно, потому что оно верно»? Не верите, что верно? Значит, вы и есть еретик. Работает и безо всякого христианства.
Первоначально «ересь жидовствующих» началась в Новгороде, только что присоединенном к Москве. Ряд исследователей видит за этим элемент процесса, происходившего в это время повсеместно, – Реформации. То есть, избавления от всего формального и заумного. Возникновение его в Новгороде тоже понятно: эта область напрямую связана торговлей со всем миром, и это демократия, а значит, можно спокойно и вслух говорить о том, что именно чересчур заформализовано, обюрокрачено и так далее. Заумь и бюрократия, в свою очередь, уводят от смыслового понимания основ, о чем «еретики» и пытаются говорить. Лихачев так напишет об этой ереси: «По-видимому, ереси эти не имели какого-либо законченного и упорядоченного учения… Вероятнее всего, это даже была не ересь, сколько движение вольнодумцев. Это было по всей вероятности гуманистическое течение».[11] Но забыли Новгородцы, что их вечевой колокол уже «казнен», и теперь не всё можно говорить вслух без опаски. Однако «ересь» быстро добирается до Москвы. По первости, Иван III не придаст значения религиозным распрям, и даже когда над одним из «еретиков» сгустятся тучи, заступится за него. Но постепенно и здесь гайки будут закручены; кто-то объяснит Ивану III (кто бы это мог быть?) всю пагубность наличия разных мнений. И в 1490-м году будет собран Церковный Собор, который «расправится» с еретиками. Никто из высокопоставленных московских «еретиков» не пострадает тогда вовсе; накажут лишь новгородцев – провезут их по городу на конях задом наперед в берестяных колпаках, которые сожгут на головах «осужденных».
Софья умрет в Москве 7 апреля 1503 года, в возрасте 48 лет, добившись венчания на царство своего старшего сына Василия и устранив всех его конкурентов. Иван III по смерти жены сразу сильно заболеет и фактически отойдет от дел, предпочтя им многочисленные поездки по монастырям. Он переживет жену на два года и умрет 27 октября 1505. Василий к тому времени станет полноценным правителем – Василием III, – с изрядной долей императорской крови матери. Между этими событиями Василий проведет еще один Церковный Собор, который так и войдет в историю, как «Собор на еретиков». На нем и покончат с ересью, постановив главных еретиков казнить по-настоящему, невзирая на их заслуги и статус. Видимо в память о матери, казнят их по-имперски подобающе, в лучших традициях Инквизиции. Их сожгут. Жечь, правда, будут не на кострах; сделают срубы – домики, чтобы зевакам не были видны их предсмертные мучения. Иван III ни на Соборе, ни на казни, присутствовать не будет, но наблюдатели сомневаются, что только по причине болезненной немощи.
Еще одно дело задумает, но не успеет воплотить в жизнь Софья для своего венценосного сына, и исполнять ее волю будет вынужден Юрий Траханиот, ее сподвижник еще со времен сватовства в Риме. На тот момент на Руси было принято выбирать князьям жён, скорее, по династическим соображениям, дабы породнить их с фамилиями, правящими в соседних княжествах или странах. Но в ситуации, когда Москва стала «Третьим Римом», этого уже не требуется: статус его правителя столь высок, что равных ему в соседних странах быть не может. Кроме того, жениться на представительнице другой веры, вообще говоря, вредно: не принесет ли она, даже с учетом перехода в православие, элементы ереси с собой? В Византии этот вопрос решался по-другому. На протяжении пяти веков правители Второго Рима избирали себе жен на смотрах невест, – этаких «конкурсах красоты» Средних веков, поскольку единственное, что требуется от жены Императора (в Византии) или Великого Князя (в Московии) – родить ему полноценного и здорового наследника. А божественное происхождение он получит и так, от императорской крови его отца. В этой ситуации даже происхождение невесты становится неважным, лишь бы была здоровенькой и красивой, да мужу бы нравилась.
Юрий Траханиот устраивает для Василия конкурс красоты в Москве впервые в истории последней, объявляя об этом во всеуслышание, и на смотр стекаются около 500 (по мнению Герберштейна – 1500) претенденток. Из них отбираются те, кто проходит по формальным параметрам, коих определяется три: рост, размер головы и размер стопы. Да-да, размер стопы, «критерий Золушки». А что вы думаете, Шарль Перро с Братьями Гримм этот сюжет придумали, что ли? Нет, так и было заведено. А сказки – вполне достоверный источник исторической информации, зачастую более надежный, чем летописи. Еще один акт «проверки» – медицинский осмотр. Самые известные повивальные бабки, приглашенные к действию, должны осмотреть прошедших по геометрическим параметрам претенденток на предмет их девственности и способности к деторождению. И если первое им еще как-то удается, то второе сразу же даст сбой. А дальше, методом последовательного приближения будут проводиться новые и новые этапы, когда претенденток останется 300, потом 100… Когда останется 10 самых достойных и красивых, сам князь выберет себе наиболее приглянувшуюся. Ей окажется Соломония Сабурова, дочь писца Обонежской пятины Новгорода Юрия. Но повивальные бабки допустят осечку, и Соломония окажется бездетной. После 20 лет супружества Василий добьется развода, не без борьбы с церковниками, и упечет не выполнившую своего предназначения княгиню в монастырь, чтобы заменить ее на героиню нашего следующего сюжета, Елену Глинскую. Впрочем, говорят, что уже в заточении Соломония таки родит ребенка – Георгия, но слухи эти так и останутся неподтвержденными для потомков. Но и с Глинской будет не все в порядке: она также не сможет родить Василию первенца целых пять лет, и по Москве поползут слухи о том, что это с Василием не всё в порядке, и византийская кровь оказалась не совсем качественной. А когда Глинская забеременеет и родит первенца, будущего Грозного царя, слухи припишут это чудо банальной измене княгини, и на Руси долгое время будет ходить сплетня, что «царь-то не настоящий». Так что и Гайдай не всё придумал. Впрочем, это как раз и будет частью нашего следующего рассказа о принявшей эстафету женщин-правительниц, на этот раз полноценной хозяйке русского престола, «рыжеволосой гостьи их будущего» Елене Глинской. Не отключайтесь.
